Зимнее солнцестояние - beWriter.ru
Шрифт
  • Roboto
  • Serif
-
Размер
+
-
Отступ
+
Сбросить

Зимнее солнцестояние

Сказка

Я заблудилась в лесу в день зимнего солнцестояния. Фиолетовые сумерки собирались превратиться в самую длинную ночь года, когда я поняла, что давно не видела пометок «10 км» на деревьях вдоль трассы, да и лыжня осталась где-то в стороне. Все из-за пристрастия к горкам. Вдоль реки обрывистый берег, и каждый овраг обеспечивает восхитительный вылет души с последующим ее возвращением.

Десять километров – сейчас всего лишь разминка, хотя раньше я думала, пробежать столько могут лишь полубоги. Летом – бег и велосипед, зимой – лыжи. Свой первый марафон я пробежала за четыре тридцать пять. Ноги в кровь, на массаже рыдала в голос. Через неделю боль ушла, уступив место намерению бежать опять на следующий год – я была недовольна временным показателем. В промежутке - несколько трейлов и коллекция медалей. Пока бежишь, мозг пытается намекнуть: что-то нездоровое есть в твоих экспериментах с выносливостью, но перед жаждой триумфа разум блекнет. Сжав зубы, финиширую. А может замахнуться на триатлон?

Потерявшись в воспоминаниях, я заехала в самую чащу. Вместо лыжни тут только следы птиц на снегу, а это - заячьи, а эти ямки – как будто от ножек косуль или оленей. Как же давно это было – мои марафоны, цели, преодоления, а с ними город, нескончаемая гонка, амбиции. Как далеко отсюда! Здесь небо осыпается на землю хлопьями снега, и тишину нарушит лишь ветка, что вспорхнет, уронив непосильную ношу снега, или хрустнет под бременем.

Все, кто долго блуждает в лесу рано или поздно наступает на свои собственные следы, так же, по кругу, катаются на велосипеде слепые дети. А лесные муравьи? Живое пятно из тысячи насекомых часами описывает окружность. Завораживающее зрелище. Они слепы, полагаются только на осязание и обоняние, и иногда это играет с ними злую шутку. В поисках пищи муравей выделяет феромон, чтобы другие могли пойти за ним. Он натыкается на собственный след и идет по нему. К путешествию по кругу примыкают тысячи других муравьев, усиливая химический сигнал. Им кажется, они все ближе к цели, в то время как на самом деле ходят кругами, пока не умирают от истощения.

Мороз, однако! Стоит остановиться, чтобы унять панику и еще раз сориентироваться, где север, где юг, где выход - ветер забирается под свитер, стынут пальцы, индевеет тревожное дыхание на орнаменте шарфа. Я пробую кричать, но голос умирает в темноте.

Внезапно я замечаю вдали огонек. Фары? Окно? Костер? Направляюсь туда. Еловые лапы цепляются, ощупывают, не доверяют, норовят выцарапать глаза: «Зачем они тебе в чернильнице ночи? Лишняя роскошь!»

Костер, еще не успев донести тепло, одним только видом, одним своим цветом разгоняет кровь. Я подъезжаю ближе и всматриваюсь в лицо деда, подбрасывающего костру добычу. На нем тулуп из овчины, оленьи унты и лыжная шапка с помпоном. Он смотрит на меня сквозь очки, прищурив один глаз, и хулиганская улыбка рисует ямочки на его щеках. Седая щетина, кудрявые виски, бодрое, будто вовлекающее в соревнование: «Ну, здравствуй!». Как похож на моего папу! Но что за глупые мысли.

- Я, кажется, заблудилась, - объясняю неохотно: кому приятно сознаваться в поражении.

- «Кажется!» – передразнивает костровой.

Я отстегиваю лыжи, присаживаюсь рядом на бревно. Оттаивающие над огнем пальцы стонут, снова наполняясь кровью.

- Как выйти отсюда в город? Сколько тут километров от ближайшей автомагистрали? Уже и не понимаю, в какую сторону идти… Почти потеряла надежду.

- Выход всегда есть, - посмеиваясь, отвечает мой собеседник, и я замечаю шрам над бровью и стеклянный левый глаз. Точно, как у отца после травмы!

- Папа? – произношу я и тут же стыжусь нелепого порыва. Что за бред! Абсолютно невозможно.

- Плохо одной в лесу, - словно не замечая моих сомнений, продолжает дед, - уснешь, костер потухнет - закоченеешь на смерть. Или, того хуже, придут волки. Это тебе не хухры-мухры.

«Не хухры-мухры» - любимая присказка папы. Что за наваждение!

Огонь аппетитно похрустывает ветками, выделяя из черной стужи островок тепла, который невозможно покинуть по собственному желанию.

- Я провожу тебя. Если ответишь на три вопроса, - подмигивает старик.

- Как интригующе! – стараюсь скрыть легкую обиду. Нашел время и место в игры играть!

- Готова?

- Кажется, у меня нет другого выхода.

- Первый вопрос: что такое любовь?

- Ха! Смешно! – я собралась было отделаться привычным сарказмом, но лицо моего собеседника приобрело вдруг такую серьезность, а вьюга так зарыдала в верхушках сосен, что я поняла: ставки в игре высоки.

- Маленькая девочка, любопытная и рассудительная. Высокая трава у реки для нее – джунгли, а городская свалка – руины замка, где прячется дракон. Она отправляется в кругосветное путешествие, но родители настигают экспедицию в конце улицы. Она танцует летку-еньку под патефон, который заводит папа, пьет чай из термоса с Китайской стеной во время простуды; отец берет ее тайком в кабину пилота, она вместе с ним тянет штурвал и поднимает самолет в воздух. Она завязывает бантики на рукавах маминого новогоднего платья, она слушает смешные дедушкины рассказы о солдатах, читает по слогам своей старой неграмотной бабушке; ледяная горка во дворе для нее Эльбрус, но вершина мира – папины плечи, на которых она восседает во время прогулки в парке. Любовь – эта девочка.

- Хочешь чаю?

Мой слушатель достает из-за пазухи синий термос с Великой Китайской стеной, протягивает дымящуюся кружку.

- С медом, - поясняет он, ждет, пока я выпью, шевелит поленья в костре, - Второй вопрос: что такое предательство?

Я поперхнулась последним глотком. Ветер гонит рваные серые тучи в попытке прикрыть вызывающую роскошь декабрьского звездного неба.

- Я не скажу, что предательство, это душить подушкой, чтобы посмотреть, сколько ребенок продержится без воздуха, глушить воланчиком так, что остаются синяки и, учить плавать, отходя все дальше и дальше на глубину, пока девочка не уйдет с головой под воду. Это даже не ответ «давай отрежем» при жалобе на больной палец. Это не «сейчас же умойся и высморкайся» при малейшем расстройстве чувств. Все это до поры до времени кажется элементом героического воспитания Жанны д’Арк, хотя по сути это попытка огранить бриллиант с помощью топора. Все это не идет ни в какое сравнение с «Теперь у тебя не будет папы, и все тебя будут обижать», накануне ухода навсегда - к любовнице. Почему не будет? Что случилось? В какой момент из любимой дочки, которую ты возил на багажнике велосипеда, которой читал сказки и ставил любимые пластинки, я превратилась в ноль? Предательство – это исчезнуть, резко, подло, трусливо, без объяснения причин. Забыть, как старую игрушку, своего ребенка, ведь есть новый. Ты думаешь, что физическое выживание – это главное. Но ты дурак, если так считаешь. Безответственный тупица! Тебе нельзя было рождаться человеком. Даже птица – слишком сложное по сравнению с тобой животное. У птиц самцы по очереди с самкой высиживают яйца, а потом приносят корм птенцам, подменяя друг друга, и только смерть может им в этом помешать. Ты мог бы быть лягушкой или рыбой – они не заботятся об икре и не знают головастиков в лицо. Вот твой уровень, не выше! У людей сложная нервная система, они долго и бережно выращивают своих детей. Это ювелирная работа, а не лесоповал. Тебе было доверено сопровождать мои первые шаги на земле, и ты с треском провалил миссию. Я уже давно должна была отпустить родительскую руку, идти уверено и свободно, чувствуя спиной надежный тыл. Но вместо этого я ощущаю нож между лопаток, и рана начинает кровоточить, лишь стоит мне неосторожно пошевелиться. Тысячи прекрасных возможностей проплывают мимо, потому что я полностью занята порочной игрой: найти кого-то, похожего на тебя и заслужить его любовь. Я обрастаю все новыми и новыми достижениями, оборачиваюсь атрибутами успеха и престижа, но это никогда не срабатывает. Я приношу бесконечные жертвы ложным богам, и их голосами говоришь ты, папа: «В тебе нет ничего особенного, я тебя не люблю, я не готов к серьезным отношениям, не обижайся, но ты не Та Самая; я не могу быть с тобой». Вот, как ты благословил меня в путь! «Где я совершила ошибку, в какой момент что-то пошло не так?» – я занята только этим вопросом, он как едкий дым, застилает глаза. Это проклятье. Пусть не осознавая, но ты приговорил меня к игре с невозможностью выигрыша. Я проигрываюсь в пух и прах, до нижнего белья, как сумасбродная дворянка девятнадцатого века – в карты. Я не теряю надежды сорвать куш и, кажется, буду продолжать, пока не проиграю в русскую рулетку. Это несчастная жизнь. Я смертельно устала играть с тобой в догонялки!

В азарте речи я вскочила на ноги, перешла на крик, огонь разгорался все выше, уже резвился над головой, и ледяная тьма наверху съедала вырвавшиеся из него искры. Замолкнув, я почувствовала страшную усталость; я поняла, что больше всего сейчас мне хочется спать, и долго пыталась устроиться у костра так, чтобы, продолжая греть ноги, он не имел шанса превратить их в головешки.

Мой слушатель по-прежнему сидел напротив, но постепенно утрачивал черты моего отца. Теперь он больше напоминал мне Деда Мороза, если представить, что тот еще не успел нарядиться к рождественскому выезду. В его улыбке с ямочками прибавилось тепла настолько, насколько порезвел наш костер, а он доставал уже почти до вершин елок. Его лицо больше не выражало холодную отстраненность и превосходство, взгляд не бросал вызов, в стеклянном глазу не бесновались отблески пламени – да он и не выглядел больше стеклянным, и седую бровь не разрезал уродливый шрам, оставаясь морщинистым дедом, мой визави помолодел, и цвет его кожи приобрел розоватый оттенок.

- Ты можешь простить меня? – задал он третий вопрос, глядя мне прямо в глаза, и я остолбенела. Я ожидала, все, что угодно, только не это. «А все ли ты сделала, что смогла? А есть ли то, за что можно поблагодарить? А что такое прощение?» - к любому педагогизму и морализаторству я была готова и уже мысленно приняла воинственную позу. Но это! Это меня обезоружило. Не объяснений, ни оправданий, ни философских спекуляций. «Ты можешь простить меня?» прорвало возводимую в течение многих лет дамбу, слезы брызнули, наводнили, переполнили, взбаламутили всю мою жизнь. Я оплакала свалившиеся с меня доспехи и щит, и впервые ощутила легкость в плечах, слезы омыли все мои синяки и раны, вывихи и переломы, мои набитые сизифовым трудом мозоли, мои безответные вопросы – виновники ночных кошмаров; я рыдала со всхлипами, как поранившаяся маленькая девочка, как младенец, шокированный собственным появлением на свет, широко и беззастенчиво; слезы застилали глаза, я ничего не видела снаружи, а только внутри, лишь чувствовала запах и тепло костра, и тепло это меня наполняло.

- Да, - ответила я сквозь слезы, - я прощаю!

И в тот момент поняла: я только что пробежала свой самый длинный и тяжелый, но, бесспорно, самый главный марафон.

Когда я протерла глаза, рядом никого не было, а следы прилизала поземка. Светало, огонь лениво доедал последние щепки, дятел исполнил барабанную тушь на сосне над головой. Позади была самая длинная ночь в году, впереди – огромный, светлый, манящий мир.

Я заметила вдалеке фигуру лыжника и поспешила навстречу. Молодой человек в куртке с оленями махал мне из далека:

- Отличный свежий снег! Прокладываю путь, - прокричал он – Если не знаешь мест, здесь недолго заблудиться. Вставайте за мной, если по пути! Мне нужен кто-то, кто закрепит лыжню.



Декабрь 2018





1
Рейтинг
+ Нравится
76
Просмотры
 Вам нравится эта работа!
Автор
?
Отменить
Загрузить комментарии