Ячменный кофе - beWriter.ru
Шрифт
  • Roboto
  • Serif
-
Размер
+
-
Отступ
+
Сбросить

Ячменный кофе

Приключенческая проза
Альтернативная история
Любовное произведение

70 лет назад Бахсонку приснилось гениально простое устройство нового производителя энергии, что изменило мир до неузнаваемости. Как только не называют то безумное время, которое наступило после его первой публикации. Даже Вторая Неолитическая революция. Конечно, не даром, ведь, как и миллионы лет назад, в этот раз главную роль сыграло опять таки по иронии судьбы скромное невзрачное растение…
Всегда завидовала людям, которым снится что-то если не такое гениальное, то хотя просто что-то нормальное, соответствующее действительности. Мне в эту ночь приснился настолько странный сон, что я всё утро ходила как в тумане. За завтраком Гризальт даже спросил меня, в чём дело. Конечно, я не рассказала ему про свой сон. Второе правило жизни, которое я выучила – никому не рассказывай того, что тебе на самом деле важно. Первое – не доверяй никому, даже людям, живущим с тобой под одной крышей (а им – особенно). Да я даже и себе не могу объяснить, почему мне могло присниться, что живу я не в бараке на сорок два человека, куда меня ровно двенадцать лет назад продали родители, а в каком-то огромном строении, с перегородками между отсеками для отдельных семей. И почему я каждый день хожу не в поле, а в какое-то другое странное здание, там я сижу на лавке и записываю что-то на белые листы. Вокруг меня ещё какие-то люди, все примерно одного возраста, как и в нашем шестом бараке, но чем-то всё-таки от нас отличаются. И рядом со мной сидит моя подруга – такая же черноволосая, как Гризальт, только девочка. Как могло присниться то, чего у тебя в жизни никогда не было? Никогда, как и все наши ребята, не умела писать, никогда у меня не было ни друзей, ни подруг (как и у всех наших ребят, я уверена). Хорошо, что после той страшной истории, когда я призналась родителям, что взяла в папином столе ручку, я научилась никому ничего не рассказывать, даже когда очень хочется. Ведь за такой сон наш старший отправил бы меня в поле ночью, а ночью там могут повстречаться патрульные. Что они могут сделать – никто не знает точно, а кто знает – не признаётся. Но тебе точно будет от этого больно и неприятно.

Но за обедом Гризальт своей глупой выходкой отвлёк меня от тяжёлых размышлений. Пошёл к поварихе просить добавки. Зря это он конечно. Добавки он, естественно, так и не получил, а вот криков – предостаточно. Вернулся, сел на своё место рядом со мной (на самом деле каждый раз мы сидим по-разному, только почему-то всегда получается, что мы с Гризальтом рядом – хотя странно, ведь он такой шустрый, а я, не считая Мульды, наверное, самая медленная среди нас, 42 ребят) и вдруг неожиданно мне улыбнулся. Хотя с чего ему радоваться-то? Есть сладкие молочные кубики мне не хотелось, поэтому я протянула ему свою тарелку – хотел добавки – возьми, еду всё равно нельзя оставлять на столе. Он ещё раз улыбнулся мне, в этот раз ещё шире и стал уплетать их за обе щёки. Базел, который по странному стечению обстоятельств тоже часто оказывался рядом с Гризальтом, а значит и со мной тоже, вдруг улыбнулся нам обоим. Чтобы прекратить эти непонятные улыбки, которые ни к чему хорошему не приведут, я встала из-за стола и стала собирать посуду. Тогда-то Гризальт и посмотрел на меня своими глазами цвета кофе (я знаю его уже ровно двенадцать лет – с тех пор, как меня поселили в наш шестой барак, - но, честное слово, этот кофейный цвет заметила в то утро впервые) и спросил:
- Что случилось?
- Ничего, через пять минут в поле, - пробормотала я и опустила глаза – нечего без нужды пялиться на человека.
Собрав все тарелки с нашего стола, пошла через всю столовую к окошку поварихи. Идти было довольно долго – я люблю сидеть за самым последним столом, потому что чувствую себя неуютно, когда за спиной кто-то сидит и смотрит, как ты ешь и пьёшь. Тарелок у меня в руках было много – не хотелось снова возвращаться к столу. Так что когда я дошла до окошка, где повариха принимала грязную посуду, руки у меня уже дрожали от усталости. Я попыталась поставить все тарелки разом на подоконник, но тут две верхние соскользнули, грохнулись с ужасным стуком на плиточный пол и конечно, разбились вдребезги. Пока я в ступоре смотрела на них и медленно цепенела от страха, не решаясь даже думать о том, что теперь мне за это будет, повариха выбежала из-за своего окошка и стала что-то мне быстро говорить. Я с удивлением услышала, что она вроде не ругается, и тут стала понимать смысл её слов:
-Ты не поранилась? Ничего-ничего, не трогай, я сама уберу!
Я посмотрела на неё, не понимая, то ли я ещё сплю, то ли упала в обморок от страха, и мне всё это чудится. Но вроде бы нет, всё происходило в реальности. Тогда я опустила голову, неслышно прошептала: «Да, да, спасибо» и побыстрее сбежала оттуда, пока повариха не передумала.

Днём в поле все как обычно низко наклонялись над своими вёдрами, иногда поднимая голову, чтобы оценивающе посмотреть, не собрал ли кто-то больше, чем они. Хотя, какая разница, награда – чашка горячего ячменного кофе перед сном – достаётся лишь одному. Чаще всего – Гризальту или Базелу. Или этой противной Часве. Единственная из нас, девчонок, она может в быстроте обойти мальчишку. Ну, если этот мальчишка устал или задумался. Я же последний раз получала этот волшебный ароматный напиток лет восемь назад, когда меня только продали в барак, и я была одной из самых сильных и ловких, когда собирать зёрна казалось ещё интересным необычным занятием. Но вкус ячменного кофе я помню до сих пор. А запах иногда удаётся почувствовать из кружки Гризальта. Только вот обидно, что он его выпивает так быстро, – кажется, толком не успевает ни понять вкуса, ни насладиться. В общем, всё шло своим чередом, солнце уже клонилось к закату, когда вдруг я, разминая затёкшую спину, вдруг увидела, что Базел что-то тихонько говорит Гризальту и показывает куда-то рукой. Проследив за направлением, я увидела троих патрульных. Они стояли совсем недалеко и тоже о чём-то неслышно перешёптывались, рассматривая нас. Убедившись, что остальные ребята заняты работой, всё ещё надеясь за оставшееся время насобирать как можно больше зёрен (хотя было ясно, что в этот раз победа снова за Гризальтом – так что у него было полное право глазеть на патрульных), я неслышно подошла к ним с Базелом. Я встала за ними и постаралась прислушаться, о чём они шепчутся. Но каким-то образом они услышали меня и обернулись. Я вопросительно на них посмотрела – пусть рассказывают, если захотят. Гризальт заговорил первым:
- Базел тут этих троих заметил – и что им от нас надо?
Базел кивнул и продолжил:
- Ага, видно же, что мы работаем, всё как обычно, последние десять лет одно и то же – со скуки умереть можно.
- Может, случилось что-то? – предположила я, - восстание или война?
- Да ну, всё нормально, не переживай напрасно, - возразил Гризальт.
Базел согласился с ним:
- Было бы что, мы бы уже узнали.
Я промолчала, хотя была с ним не согласна – кто бы нам сказал, если бы что-то случилось, ведь за эти годы ни мы, сорок два человека, ни старшие ни разу не поменялись, и так друг другу надоели, что старались как можно меньше говорить друг с другом. Обращались к нам только по делу, если были изменения в распорядке дня (что случалось весьма редко), или если нужно было сообщить кому-то о его наказании (что тоже случалось редко – правила все давно знали наизусть и исполняли на уровне инстинктов). Я посмотрела на солнце, которое как раз коснулась горизонта, и сказала им, неожиданно для самой себя, почти что радостно:
- Всё.
Все остальные тоже как раз это поняли и потащили свои вёдра к весам.
- Точно, - ответил мне Гризальт. – Эх, тяжёлое.
- Кто бы жаловался, или тебе надоел ячменный кофе? – Со вздохом спросила я и опять удивилась самой себе.
- Ха-ха, хорошая шутка, - с таким же вздохом отозвался Гризальт и задумчиво на меня посмотрел.

Стояло начало апреля, и тот день выдался необычно жарким. Перед ужином я хотела быстро забежать в барак, чтобы снять мокрую от пота одежду, но тут увидела в окошке тех же троих патрульных. В этот раз они были с одним из наших старших, Сирдом, и тот показывал им какие-то бумаги. В окно я пыталась разглядеть, что там было написано, но так и не смогла – слишком ярко светило заходящее солнце. Безуспешно я щурила глаза и приглядывалась – только потеряла драгоценное время. Пришлось разворачиваться и торопиться в столовую. Хотя попади мне эти бумаги в руки – я бы смогла прочитать. Ведь одна из немногих ребят я в тайне от своих родителей научилась различать слова, в то далёкое время, когда мы с родителями жили в отдельном отсеке, и у нас раз в месяц появлялась новая газета. Теперь уже не помню, счастлива я была с ними, или нет. Здесь в бараке хоть и тошнит уже от всех и от этих правил и распорядка, хоть мучает постоянно это вечное желание побыть, наконец, одной, просто посидеть в отдельной комнате, чтоб тебя ни одна живая душа не видела, но всё-таки другой жизни я почти не знаю – а вдруг она ещё хуже? И потом – поля я люблю, и лес вокруг них (жаль, что нельзя нам туда ходить), а есть, говорят, люди, которые работают день и ночь в помещении, вырабатывая энергию из тех зёрен, что мы собираем. Интересно, как тогда они смотрят на солнце и понимают, что всё, работа закончена, пришло время обеда или ужина?
А в тот вечер на ужин у нас снова были зелёные капустные листья и свиная отбивная. Только один раз я пробовала самое вкусное блюдо на свете – рис. Это было, когда отец проработал три дня без перерыва и добился лучшего результата в своей команде, и ему вручили чашку крупы. Вот тогда у нас был праздничный ужин… А всего несколько месяцев спустя я  - тогда ещё маленькая и глупая – заявила родителям, что хочу научиться писать и показала свои каракули на полях старой газеты. Разговор после этого был со мной короткий – уже через день я оказалась в этом шестом бараке. Я задумчиво обвела взглядом остальных ребят, вяло ковыряющих вилкой мясо. Интересно, какие истории привели их сюда? Никогда мы не обсуждали это друг с другом. Гризальт, будто почувствовав, что я на него смотрю, тоже поднял глаза. Снова этот удивительно вкусный кофейный цвет. Я даже будто бы почувствовала сводящий с ума чуть горьковатый запах. Но тут же поняла, что запах был вполне реален – это пришло время Гризальту получать свою заслуженную награду. Все стали расходиться – не очень-то приятное зрелище смотреть, как ячменный кофе достаётся не тебе. Поднялась с места и я, и тут же почувствовала ужасную жажду. Видно, кружки ромашкового чая не хватило, чтобы я напилась после такого жаркого апрельского дня. Или это моё желание выпить кофе замаскировалось под потребность в стакане простой чистой прохладной воды. Как же мне не хотелось идти к поварихе и просить напиться. Вообще не люблю что-то просить, а уж то, чего мне действительно в данный момент хочется, - тем более. Но делать нечего, не умирать же мне от жажды, и пересилив своё нежелание общаться с этой непонятной для меня женщиной, я направилась к её окошку. Пока я шла между постепенно пустеющими столами, я, наверное, продумала все грубые колкие замечания, которые я могла от неё услышать, и все свои более-менее удачные ответы, которые могли бы хоть немного меня защитить от её злобности. Но то, что она сказала на мою просьбу, я услышать, конечно, не ожидала:
- Тебе холодную или тёплую?
Оправившись от первого изумления, я, запинаясь, пробормотала:
- Ммм, холодную, пожалуйста.
Она подала мне стакан, наполненный до краёв хрустально чистой водой, и внезапно мне подмигнула обоими глазами сразу. Я в удивлении подняла брови, но тут же попыталась справиться с собой и улыбнулась. Ну, по крайней мере, честно попыталась улыбнуться.
Решив полностью насладиться прохладной вкусной водой, я присела за ближайший стол. К этому времени почти все разошлись, только довольный Гризальт спешил к старшему за своим кофе. У него было ровно семь минут до того времени, как открывались душевые, и все спешили помыться после напряжённого дня. Но он, конечно же, управится быстрее – не даром он самый шустрый среди нас. Он присел зачем-то за тот же стол, что и я, хотя мог бы выбрать себе любой свободный. Счастливо вздохнул и стал быстрыми глотками хлебать свой кофе. Я же медленно потягивала холодную воду, хотела и не могла отвести взгляд от бордовой кружки, зажатой в его обеих руках. Внезапно он остановился и поймал мой взгляд. Что-то быстро обдумал, и тут протянул её мне:
- Хочешь? Тут ещё половина осталась.
Вот тут-то я чуть своей водичкой не подавилась. Но тут же попыталась овладеть собой:
- Что? Ты шутишь? Конечно, хочу! А ты что ли нет?
- Я… и так уже получаю третью за эту неделю. А ты? Когда пила в последний раз? Десять, пятнадцать лет назад?
- Ну уж, ты сам знаешь, что я не такая старая. Всё равно, ты же сегодня собрал больше всех, а не я.
- Да, но ты, может быть, старалась и устала куда больше меня. А то, что показывают весы, - совсем не причина выделять кого-то из нас особо. Все работают по мере своих сил, просто они у всех разные.
- Странные вещи ты говоришь, может, ты ещё скажешь, что каждый достоин чашки кофе перед сном? – с усмешкой говорила я, а сама уже брала в руки ещё тёплую кружку.
- А почему нет… - задумчиво сказал Гризальт и стал смотреть куда-то вдаль, в грязноватое окно.
Я с наслаждением пила маленькими глоточками ячменный кофе, стараясь растянуть его как можно дольше, но, в то же время, тоже поглядывая в окно, смотря, не зажглась ли первая звезда, - сигнал того, что открыли душевые.
Вкус кофе я почти не чувствовала. То ли так происходило от слишком большой внезапности, то ли оттого, что мой взгляд то и дело останавливался на глазах Гризальта, и я с удивлением понимала, что они ещё более кофейного цвета, чем самый настоящий кофе.
- Я снова видела тех патрульных, на этот раз со старшим, - вдруг сказала я.
И тут зажглась первая звезда.
- Пора, - сказал, поднимаясь, Гризальт. – Когда ляжешь сегодня вечером, не спи сразу. Я подойду к твоему лежаку – расскажешь.
И мы поспешили к душевым, где эта выскочка Часва уже пыталась доказать, что она должна пройти первой, ведь она так наработалась сегодня, устала, вся вспотела, и вообще ей надо всегда уступать, ведь она лучше нас всех вместе взятых. Остальные слушали её с обычной усталостью, и, в конце концов, пропустили как обычно вперёд, потому что никому не хотелось лишний раз открывать рот, чтобы что-нибудь возразить.

Улёгшись на своём лежаке возле стены и накрывшись шерстяным одеялом с головой, чтобы не слышать шебуршания и топота остальных, я честно пыталась не заснуть. Первые три минуты мне это даже удалось. Потом – прошло не знаю, сколько времени, – я резко вздрогнула и проснулась оттого, что кто-то мягко коснулся моего плеча. Открыв глаза, я тут же испугалась, увидев в неярком лунном свете две фигуры, а не одну, как ожидала. Но в следующую секунду успокоилась, узнав Базела.
- Заснула всё-таки? – мягко усмехнулся Гризальт. – Вот, пусть ещё Базел послушает твой рассказ, начинай.
Я, откашлявшись после сна, призналась, что рассказывать, в общем-то, почти нечего.
- Только вот попади мне в руки та бумага, я бы сразу сказала, что забыли у нас эти патрульные, - закончила я. И тут, увидев, как удивлённо переглянулись Гризальт с Базелом, поняла, что проговорилась.
- Ты что же, читать умеешь? – приподнял брови Базел.
Решив, что теперь это глупо скрывать, я выдохнула:
- Да, умею.
Гризальт тут же присел ко мне на лежак и жестом пригласил Базела тоже подойти поближе. Недоверчиво покосился на посапывающую на соседнем лежаке Мульду, махнул рукой – вроде, она выглядит безобидно.
- Значит так, можно раздобыть ту бумагу, - чуть слышно прошептал Гризальт.
- Как? – тут же подскочили мы с Базелом.
Гризальт шикнул на нас и продолжил:
- Когда сегодня вечером старший выдавал мне кофе, я услышал, что дежурит сегодня ночью Страв. Потом, в очереди в душ, я специально пропустил всех вперёд и подслушал разговор Страва со Саиной. Странный разговор, но суть в том, что Страв напросился сегодня ночью к ней в отсек, дескать, что может случиться, ребята всегда спят, как убитые. И он в чём-то прав, - с улыбкой покосился он на меня. – Так вот, я к тому, что мы можем пробраться в отсек с документами, и ни одна живая душа нас не увидит.
- Хм, ну можно… Хотя опасно, конечно, - протянул Базел. – И как-то всё это непонятно, зачем, например, Страву идти на ночь к этой Саине? У старших же отдельные отсеки, к чему им ночевать вместе?
- Какая разница, главное – что сегодня ночью никто не дежурит, - ответила я. На самом деле, мне просто очень хотелось снова испытать то волшебное чувство, когда отдельные буквы складываются в слова, и из этих слов получается смысл, совсем по внешнему виду не похожий на эти непонятные на первый взгляд закорючки на бумаге.
Гризальт и Базел ещё немного поспорили в полголоса, и минут через шесть мы всё-таки двинулись в путь.

На тёмных, чуть залитых лунным светом дорожках, и вправду никого не было. Мы благополучно добрались до пятнадцатого барака, где, как мы знали, хранились разные бумаги. Войдя внутрь, я сразу узнала этот сероватый листок, который днём рассматривали патрульный с Сирдом. Он лежал прямо на столе. В ту же минуту я схватила его в руки и подошла поближе к окошку, к тусклому лунному свету. Гризальт и Базел уже стояли сзади и нетерпеливо дышали мне в затылок.
- Ну, так что там? – Поторопил меня Гризальт.
С усилием разбирая полузабытые закорючки, я принялась читать вслух:
- Военное пора… поручение. Приказано отправить на войну с… не могу прочитать… следующих сборщиков. Так, дальше сложно, почерк другой, непонятный. Банторг, Базел, Дормаж, Гризальт…
Я подняла испуганные глаза на обоих ребят. Дыхание перехватило, так что дальше читать я уже не могла. В темноте я увидела, что Гризальт с Базелом тоже остолбенели и с ужасом на меня смотрят. Первым пришёл в себя Гризальт:
- Это ты… ты уверена? Всё правильно прочитала?
Я ещё раз пробежала глазами бумагу, пытаясь убедить себя, что ошиблась, но нет, всё было верно.
- Здесь дальше ещё дата, - дрожащим голосом сказала я, - 12 апреля.
- Сегодня восьмое, - прошептал Базел.
Мы молча оглядывали друг друга, не зная, как нам быть дальше. Внезапно дверь открылась. Мы подскочили и обернулись. Это была повариха! С фонарём и кипой каких-то бумаг. Увидев нас, она тихонько вскрикнула и попятилась. Но тут, видно, разглядев, кто перед ней, подошла ближе, бросила бумаги на стол и нахмурила брови:
- А вы что тут забыли?
- Мы… ничего, просто… - Промямлил Базел.
И тут я решилась. Раз сегодня мне повезло с ней два раза, то вдруг повезёт и на третий?
- Это я… У меня бывает такое, я хожу ночью, а на утро ничего не помню. Вот, хорошо, что ребята увидели и пошли за мной, сейчас они меня в барак отведут, и мы спать будем… - Говоря это, я пыталась смотреть поварихе прямо в глаза и моргать как можно реже. Но она смотрела не на меня, а на бумагу в моих руках.
- Ты умеешь читать.
- Нет! – Тут же воскликнула я, - Конечно, нет!
- Умеешь. Ну-ка, покажи мне, - И она забрала у меня бумагу.
Мы обречённо смотрели, как она шевелит губами и хмурится, пытаясь прочесть в полумраке эти страшные слова. Закончив, она странно взглянула на нас:
- Вот что, ребята, бежать вам надо. С войны ещё никто не возвращался.
Мы подумали, что ослышались. Увидев, как дико мы на неё уставились, она продолжила:
- Уж лучше вам здесь вкалывать, всё лучше, чем на войну. Самых шустрых хотят забрать, гляди-ка. Высмотрели, значит. А те двое кто? Банторг, Дормаж… Не из наших. Эх, их бы тоже предупредить надо.
- Это вы серьёзно? – выдавил из себя Гризальт.
- Какие уж тут шутки. Так, значит, четыре дня. Завтра после ужина будьте готовы, вы двое. А сейчас – спать, чтоб раньше времени не застукали, - отрезала она, резко развернулась и вышла.

Совершенно пришибленные, мы добрели до шестого барака. Базел тут же рухнул на свой лежак, и я хотела последовать его примеру, но увидела, что Гризальт смотрит на меня и будто бы что-то хочет сказать. Я тоже вопросительно взглянула на него.
- Ложись со мной, - вдруг сказал он.
Первая мысль была спросить, что не так с моим лежаком, почему мы должны тесниться на одном, ведь, слава богу, места всем хватает. Но я почему-то просто молча легла рядом с ним.
И тут я всё ему рассказала. Никогда в жизни я не говорила так долго, как в ту апрельскую ночь. Я совсем потеряла свою осторожность и предусмотрительность, которые, казалось, стали моей второй натурой. Я рассказала и про ручку в папином столе, и про то, как он вслух читал нам газеты, а я незаметно заглядывала ему через плечо и запоминала слова, как потом удивилась тому, что со мной сделали родители. Не разозлилась, не возненавидела их, а просто очень сильно удивилась. И, наверное, немного расстроилась. Рассказала даже про свой странный сон, в котором всем ребятам можно учиться писать и читать, а не только больным или слабым, которые не могут собирать зерно.
- Ну а ты, как ты сюда попал? – В конце спросила я.
- А я хотел научиться понимать чужаков.
- Как? Все же знают, что нельзя учить их язык. Сможешь с ними говорить – убедишься, что они правы и станешь таким же, как и они!
- А мне было интересно узнать, почему они не такие. Почему они думают не так, как мы. И как, в конце концов, они вообще думают. Побежали вместе с нами, - внезапно сказал он.
- Мне-то зачем бежать? – Начала было я, но тут же осеклась.
- Ты тогда сможешь выучиться писать и расскажешь всем про другой мир, где люди живут в отдельных блоках, а ребята сидят вместе на лавках, и у каждого есть друзья. И когда все прочитают твой рассказ, а кто не умеет читать, услышит, то, быть может, им так понравится тот другой мир, что они тоже захотят так жить, и начнут менять этот.
У меня перехватило дыхание от этой мысли. И я думала о побеге уже без страха, а с нетерпением, была уверена, что всё у нас получится, и все и вправду захотят жить в другом, лучшем, мире, а Гризальт научится говорить с чужаками, и тогда войн больше никогда не будет, и не надо будет убегать и обманывать, чтоб тебя не заставили воевать.

Следующий день был как в тумане, то ли от бессонной ночи, то ли от предстоящего приключения, граничащего с безумством. Наконец-то вечер. Наконец-то мы вчетвером в коморке у поварихи. Она объясняет нам план, я киваю и пытаюсь запоминать, а у самой кровь стучит в висках. Главное – добежать по полям до леса, не наткнувшись на патрульных. За лесом – город, а там – будь, что будет. Повариха доведёт нас до отсека своей сестры, говорит, ей можно доверять. А у нас-то и выбора особо нет. Но долго там оставаться опасно – конечно, нас будут искать.
И вот мы в поле. На наше счастье луна не светит – не будем шуметь – партульные не заметят. Крадучись идём к лесу – там спасение. Не разговариваем, стараемся не дышать. Я вздрагиваю, услышав шорох справа, совсем близко. Остальные тоже оборачиваются, но тут же, ненадолго успокоившись, продолжают путь – это всего лишь припозднившаяся огромная чёрная птица расправила крылья. До леса десять шагов, пять, два… Неужели? Вот мы и в безопасности. Слышно сразу четыре вздоха облегчения, слившихся в один, обещающий скорое спасение, такой успокаивающий звук. Я вижу, как расслабляются плечи идущего передо мной Гризальта. Я даже не пытаюсь отогнать внезапную грусть – я никогда больше не увижу своих полей, синего неба над ними, никогда уже, наверно, так не обрадуюсь солнцу, коснувшегося горизонта. Эта светлая грусть означает куда большую радость – свободу, приключения, неизвестность.

Мы шли по лесу, переговариваясь хоть шёпотом, но живо и весело. Повариха рассказывала разные истории про старших, видимо пытаясь нас подбодрить.
Я не знаю, кто первый заметил их. Трое патрульных выросли будто из-под земли.
- Я же говорил вам, что пока этих сборщиков не забрали, надо и лес прочёсывать – и вот вам! – Довольно усмехнулся один из них.
- Молодцы, ребята, сами к нам пришли, ещё и вещи собрали – на войне нужны такие ответственные, - Широко улыбнулся другой, - А ты, девчонка, тоже на войну захотела? Ну уж, прости, не берём, хлопот с вами много. А вы чего, никак взялись помочь ребятам, думали, сами дорогу не найдут? – Это он уже поварихе.
- Ненавижу тебя, если бы ты нас не сдала, мы бы уже далеко убежали! – Вдруг бросился на меня с кулаками Базел.
- Не трогай её, всё правильно сделала, всегда надо всё старшим рассказывать – они лучше знают, что вам, глупым, надо, - Сказала повариха, становясь между нами. Я непонимающе уставилась на них. О чём это Базел? Что я им плохого сделала? И вдруг увидела, что Гризальт мне незаметно улыбнулся и кивнул – мол, всё правильно, не возражай им. А патрульные уже брали Гризальта с Базелом под руки и уводили куда-то вглубь леса. Повариха пристроилась рядом с ними и стала что-то объяснять. И тут я поняла. Они же только что выгородили меня – сделали вид, что только они двое собрались бежать, а я вроде как подслушала и рассказала поварихе! Я чувствовала, что это неправильно, что я должна сейчас же закричать, что тоже бежала вместе с ними – но слова не лезли из горла. Вместо них подступили слёзы, а их я сдержать уже не могла. Третий патрульный услышал мои сдавленные всхлипы и взял меня за подбородок:
- Чего ревёшь, или не рада, что мы чужаков скоро разнесём?
Снова вмешалась повариха:
- Это у неё лихорадка сенная, ведь апрель – всё цветёт.
Чтобы подтвердить её слова, я начала немножко кашлять, хотя точно не знала, бывает ли кашель от этой сенной лихорадки. Но патрульный тоже, видимо, был не силён в медицине, потому что, казалась, удовлетворился таким объяснением.
Тем временем мы подошли к их небольшому дому. Нас всех завели в комнату со столом посередине и оставили одних – наверное, пошли докладывать какому-то начальству. Я поняла, что вижу ребят в последний раз. Надо было что-то сказать им, что-то важное, но я знала, что стоит мне начать говорить, я снова расплачусь, а это уж их никак не подбодрит. Базел сидел за столом, опустив голову. А Гризальт вдруг подошёл и взял меня за руки. Я в который раз за эти дни смотрела в его кофейные глаза и изо всех сил старалась улыбнуться. Видно, очень уж жалкая получилась улыбка, потому что он отпустил мои руки и мягко обнял за плечи. Но тут же отпрянул – скрипнула дверь, за ними пришли. Когда Гризальта с Базелом вывели, я уже не могла сдержаться. Последний раз я плакала лет десять назад, когда расцарапала Часве руку, и меня в наказание отправили ночью на поле. Лучше бы я каждую ночь все эти двенадцать лет ходила на поле, но нам бы не встретились сегодня эти патрульные! Или нет: лучше бы я никогда не смотрела в глаза Гризальту! Зачем я заметила в то утро, какого они цвета? Но разве у меня был выбор? Одно я знаю точно: нам не хватило каких-то пары шагов, нескольких минут, крошечной доли удачи.

Нам с поварихой поверили, и мы к утру вернулись обратно. Никто и не заметил нашего отсутствия. 
На следующий день я, как обычно, склонялась над своим ведром, над колосьями, снова над ведром. Вот только когда я на миг распрямлялась, разминая спину и окидывая взглядом поле, видела уже не сорок одну фигуру, а тридцать девять. И мои движения замедлялись, я дольше, чем обычно, смотрела на лес, на небо, не пытаясь уже собрать как можно больше зёрен. Ведь какой толк в ячменном кофе, если его цвет бледнее, чем глаза Гризальта?

1
Рейтинг
+ Нравится
35
Просмотры
 Вам нравится эта работа!
Автор
?
Отменить
Загрузить комментарии