Иосиф - beWriter.ru
Шрифт
  • Roboto
  • Serif
-
Размер
+
-
Отступ
+
Сбросить

Иосиф

Любовное произведение

«И как вообще таким нелепым образом можно жить, причем не одному человеку, а целому человечеству, – размышлял он, прогуливаясь в этот жаркий июньский день по широкой центральной улице города, – Глядя по утрам в окно спальни, обращать внимание лишь на погодные условия и фасоны прохожих, определяя по ним в чем лучше сегодня пойти на работу; не замечая при этом на сколько велик мир вокруг нас, на сколько он шире нашей повседневной бытности и как много в каждом из нас есть возможностей для его исследования и реализации своего культурного потенциала, о важности которого мы давно позабыли, если вообще когда-либо придавали ему достойное значение. Не замечая одной единственной жизни, каждого её дня, который уже никогда для нас не повторится, навсегда оставив в памяти сожаления об упущенных моментах и не реализованных возможностях, вызывающих в нас куда большую досаду, чем любые ошибочные действия. Не замечая сотни лиц вокруг, весь свой век спешащих туда, где им быть совсем не хочется, и всё для того, чтобы обрести возможность заиметь нечто эфемерно ценное, не став при этом не лучше, не счастливее; сотни лиц, приучающие нас быть одними из них, такими же предсказуемыми, живущими по тому же сценарию, не задающими лишних вопросов, не придающими себе большого значения, нуждающимися лишь в необходимом, ничего не создающими, а лишь бесцельно потребляющими как можно больше, будучи уверены, что это и есть смысл жизни; не замечая себя внутри себя, того что можем и как именно, с кем хотим быть и почему не с ними, как многое уже сейчас могли бы, но увы».

Подобные рассуждения занимали Иосифа каждый день. Внутренний диалог и активное мечтание он ценил не меньше, чем чтение хорошей книги. Осознавая свою исключительность в развитии подобных терзаний, он крайне ценил в себе это достойное качество. Он многое в себе ценил. Спешно вышагивая по тротуару, имея высокий рост, офицерскую осанку и фигуру Давида, с красивым лицом, отражающим полное безразличие ко всему вокруг происходящему и задрав нос до разумного высокомерия, поочередно далеко выкидывая стройные ноги вперед, он напоминал скорее крупного вороного коня, вольно гуляющего без всадника и чарующего обывателей своей естественной грацией. Густые русые волосы, слегка растрепанные и небрежно уложенные на правый бок, светлая чистая кожа и выразительные голубые глаза, небольшие губы и аккуратные черты лица придавали ему уверенность в каждой секунде своего существования, в каждом слове и жесте, взгляде и намерении.

«Мужчина не должен довольствоваться объедками социума! – продолжал размышлять, направляясь в сторону своего дома, – Мужчина должен быть добытчиком, творцом, создателем! А не снимать с себя ответственность за жизнь свою, близких, государства своего и народа. Какой вообще от него толк, если вместо даже биологически необходимых освоения и преобразования окружающей действительности, он предпочитает пассивность и замкнутость в собственном микромире, наполненном страхами и тревогами перед внешними угрозами и завтрашним днем. Энергия и время! Вот ценнейшие ресурсы нашей жизни. От того сколько своей энергии, когда и куда именно нами направлено, и зависит ответ на фундаментальный сугубо человеческий вопрос – кто я? Вопрос, задавать который себе уже давно не принято. Ответ на который, люди почему-то привыкли искать вне себя, а точнее заискивать у окружающих. Ответ, который возможно получить лишь, пройдя долгий и трудный путь ежедневной самоактуализации».

Уже вечерело и солнце все ближе склонялось к линии горизонта. Краснота грядущего заката напоминала о необходимости завтрашнего зноя. Сухой воздух неспешным ветром проносился между домов. Он любил лето. В это время года все ему казалось чуть ярче и светлее, живее и игривее. Люди вокруг, их чувства и эмоции, их явный образ и скрытый его смысл, их ненавязчивые взгляды, улыбки и объятия. Почувствовав очарование момента, отлучившись от интересных, но беспокойных мыслей, он замедлил шаг и расслабив веки кожей ощутил, как летний ветерок гладит его по щеке и волосам, проникает под рубашку охлаждая и лаская тело, наполняет легкие и разум спокойствием и мерой. Иосиф любил долгие неспешные прогулки, особенно в интересной и волнующей компании, коей ему сейчас очень недоставало. Домой он вернулся к завершению заката. Темнота окутала всё вокруг него: улицу по которой он возвращался, большую пустую комнату, захватив ещё и часть души.

Свет лампы озарил просторное помещение со стенами светлых кремовых тонов, побеленным потолком и полом из крупных широких досок, покрытых лаком. Мебели почти не было: маленький тёмный шкаф в самом дальнем углу комнаты, широкий бордовый диван, стоящий в самом центре зала на против окна, и красивый рабочий стол с подобным ему стулом в углу, казалось бы, не понятно откуда взявшиеся в этой тихой пустыне. Он и не находил необходимости в чем-то еще. Почти всё светлое время суток Иосиф проводил на работе, которую очень любил и гордился ею. По возвращении слегка перекусывал, если было чем, а чаще всего и не было, и садился трудиться за письменный стол погрязший в вечном хаосе книг и бумаги, спешно исписанной крупным неразборчивым почерком. Правда, в этот вечер ему совсем не хотелось писать или читать, а лишь мечтать о том, чему когда-то был несказанно рад, что так сильно запало в душу, существование которой он не признавал; о том, что возвышает чувственность на немыслимый даже для самого себя уровень и что вот сейчас то, было бы очень кстати.

Томление по обыкновению было не долгим. Иосиф, вспомнив о ценности важнейшего ресурса немедля взял себя в руки, переоделся в растянутые штаны из приятной на ощупь ткани от старого пижамного комплекта и белую хлопковую рубашку, превышающую его собственный размер на пару единиц и успешно заменяющую недостающую деталь того же комплекта. Уселся за стол и принялся читать огромный толстый учебник по одной из гуманитарных дисциплин. Учебник, как и многие до него, ставший Иосифу ближайшим другом, дарящим ему почти всё на самом деле необходимое: общение, точнее побуждение к нему с самим собой; путешествия в далекие загадочные страны, о которых в этот век мечтает, наверное, каждый, а если и не делает этого, то лишь по причине бытового смирения; культурную приобщенность и духовную наполненность, явившие себя для нашего героя ресурсами, абсолютно необходимыми для воплощения своих мотивов в живой творческой деятельности, которая была не просто частью Иосифа, она была его квинтэссенцией и сутью, трансцендентной ценностью его ещё не долгой, но уже содержательной жизни.

«А мог ли я, тогда поступить иначе? Мог. А должен был? Наверное, нет. И каковы бы были последствия? Сейчас уже, точно и не скажешь, но можно обдумать то, что имеется. А если этого имеющегося недостаточно? Тогда, наверное, все же должен был».

Между сменой глав учебника он всегда позволял себе вольность мысли за чашкой сладкого кипятка. Просто сидеть, чуть сгорбясь, обхватив прижатые к груди колени левой рукой и держа чашку в правой, уставиться в огромное, окрашенное ночью в черный окно и быть собой, быть честным на столько, на сколько хватит чести и смелости.

«Забыть, определенно забыть! Нет, невозможно, тем более сидя вот так. Вот так сидя вообще больше не о чем другом думать нельзя! Тогда направить сознание в другое русло, наполнить его иными смыслами и задачами, только так. Сублимировать всё что есть, до самой последней капли; уже подчас наскучившее, но никогда не теряющее своей актуальности и что еще более важно, полезности, решение».

Веки, голова и кружка тяжелели, мысли путались в усыпляющем тумане.

«Хватит с меня на сегодня фантазий».

С этой мыслью Иосиф затушил свет, и оставив чашку на столе, укрывшись легким как облако пледом, заснул. Ему снился бал. Он никогда раньше не слышал музыки во снах, но в этот раз, в этом чудесном сновидении определенно должна звучать «Весна» Вивальди! И только она! Множество радостных людей в красивых нарядах, беззаботно кружащих в танце. Огромный красивый зал, освещенный сотнями огней. Озорные юноши и кокетливые барышни сменяют друг друга в парах, не думающие почти не о чем и наслаждающиеся великолепием сего момента, молодостью и чувством восторга, переполняющим их юные сердца. Он был среди них, был одним из них и не желал для себя ничего иного. Иосиф готов был отказаться от всего что знал, всего немногого что любил, только бы этот момент, которого ему так давно не хватало, никогда не заканчивался. Всю жизнь вот так кружиться в танце держа под руку премилую особу, восхищаться ее улыбкой, горящими глазами и звонким как звучащая при этом скрипка, смехом.

Он пробудился, как только первые солнечные лучи осветили его лицо. Помпезный праздник сменился тишиной его одинокой комнаты. Он закрыл глаза и свернувшись клубком с головой накрылся спасительным пледом, чтобы побыть еще немного там. Немного пожить другой жизнью, пусть даже не своей, почувствовать себя недостающим звеном в цепи чужих жизней, бунтарем охваченным лишь страстью и романтическим азартом.

Чуть позже, Иосиф, сопровождаемый толпами трудящихся, своим привычным маршрутом отправился на работу. По пути, проходя мимо большого парка усеянного могучими вековыми деревьями, он всегда начитывал стихи про себя, а если никого не было рядом, то шепотом вслух. Все стихи, которые он знал, любил и запоминал едва, прочитав несколько раз. За парком, по другую сторону дороги следовало большое административное здание, серое как огромный многоэтажный камень. Такими же бесцветными были и люди в него входившие, в одеждах на один фасон, в мыслях на одну тему, живущие только здесь, только сейчас и только настоящим, насущным.

«Наверное, таким и должен быть человек обслуживающий систему, быть частью этой системы и не чем более. Функция, её незамысловатая организация, динамика и качество должны стать не только его профессиональной деятельностью, но и подчинить его самого, ход его мыслей и саму возможность мыслить о чем-либо свободно, либо не свободно. Система не допустит своенравности, не потерпит инакомыслия, не желает инноваций и уж точно не хочет ничего, что могло бы заменить её чем-то более совершенным и честным. Управленческая машина всегда нуждается в материале для своей работы, для поддержания своей жизнеспособности и оправдания своего существования общезначимыми целями, которые она преследует. Вот только, не уточняя при этом, в чем же значимость этих целей для каждого в отделённости от других, соразмерна ли цена, которую человек платит за принадлежность к этой системе тому, что она способна ему дать взамен. Быть материалом никто по своей воле и не согласился бы, но согласие и не требуется, как и воля. Это излишние атрибуты беспощадно и повсеместно уничтожаемые как в политике, так и в экономике, а пожалуй, теперь уже и в массовой культуре; даже не говоря о религии».

Пройдя еще чуть менее трехсот метров, Иосиф дошел до места с иронией называемое им театром, фактически же являвшееся лицеем, в котором он работал и жил, трудился и выступал, как настоящий театральный деятель. Именно так, театром, он его именовал за возможность взять на себя роль чего-то большего, чем просто человек. Явится неким транслятором исторического, культурного опыта человечества, который должен был стать надежным фундаментом для построения молодым, еще индивидом, но уже готовым и нуждающемся в ежечасном развитии и преображении, построения себя как культурной личности, как цели, как оригинальной духовной организации, как сознательного и вечно познающего человека, являющегося основой и причиной современной цивилизации.

Не смотря на небольшой преподавательский опыт, Иосиф уже успел зарекомендовать себя как талантливый и один из самых потенциальных молодых педагогов. Он никогда не стремился к этому, претенциозность и тщеславие были ему чужды. Подобные рекомендации он заслужил своей искренней любовью к тому делу, в котором он нашел недостающую часть себя самого; в преподавании, в десятках заинтересованных детских глаз, изумленных вспыхнувшим в них огнем воображением; наблюдающих никогда не виданные ранее, необычайной красоты образы, наполненные чувствами и переживаниями; осознавшими величие и значимость всего того, что их непосредственно не окружает, но что является необходимым условием для их только начавшихся, но уже таких наполненных смыслом жизней.

Ему посчастливилось преподавать всё то, что он сам несказанно любил: чтение, литературу, риторику, историю, обществоведенье, мировую художественную культуру и язык. Всё то, что даёт человеку право именно так себя назвать; всё что связывает людей с наследием тысяч минувших поколений, что дарит им самих себя и связь с этим миром, нами же созданным и лишь для нас существующем. В науках о человеке и его творчестве Иосиф нашел для себя ответ на важнейший вопрос – а это такое, быть человеком? Что такое любовь и зачем? К чему человеку стремиться и необходимо ли это? Какое место человек занимает в истории развития вселенной и вправе ли он вообще, достаточно ли значимости в нём не субъективной, а реальной, чтобы задавать себе и миру подобные вопросы?

Наш герой всегда входил в класс чуть задержавшись, на пару минут. К этому моменту шум молодых, энергичных и подвижных организмов, их звонкий смех и болтовня переполняли небольшое для этих дел помещение. Но когда звучал щелчок замка, дверь открывалась, и Иосиф неспешно входил; пока он приближался к своему рабочему столу, замирало всё; единственный звук, имеющий на себя право, был звуком его размеренных шагов. Он не на кого не смотрел, ничего не произносил и не садился. Оставив рюкзак на стуле и несколько секунд посмотрев в окно, он вставал в самом центре, теперь уже пристально смотря на каждого, и начинал.

- В прошлые выходные я проверил все ваши труды, и я горжусь вами! Все помнят на чем мы остановились? Тогда продолжим.

Его голос было слышно везде. Казалось сами стены его впитывают, дабы сохранить в себе логос присущий каждому его слову. Иосиф был уверен во всём что происходило в эти моменты. Он до сути понимал всё, о чем рассказывал детям, это понимание ощущалось в его интонации, конструкции фраз; его осанке и взгляде в каждую пару глаз не него устремленную; в том, как живо он повышал голос там, где чувствовал необходимость в этом. Иосиф рассказывал детям о исторических событиях, о ключевых фигурах и героях, как реальных, так и вымышленных в мировой истории и литературе; рассказывал о фундаментальных истинах и ценностях, трудах и достижениях гениев, проходимцев и народов; он говорил о настоящем, будущем и прошлом, поэзии и прозе, истине и фальши, о любви, предательстве и дружбе, о жизни и смерти. Он вещал так ярко и в таких важнейших подробностях, что казалось, будто он сам знал их всех лично, будто лично присутствовал там и видел всё это своими глазами; попробовал, почувствовал, впитал и пережил всё, что содержали его чарующие речи. Он завораживал детей, заряжал их своей энергией отдавая всю её до последней капли, чтобы хватило для всех с лихвою! Блеск юных глаз приводили его в состояние эйфорического восторга, в котором война была трагедией, любовь апофеозом, жизнь бесценной, а смерть необходимостью.

Нельзя сказать, что он любил детей, у него их не было чтобы любить, но духовно он давал им больше тех, кто говорил, что любит. После уроков он был пуст, опустошен, спокоен и совесть его была чиста; он сделал всё что от него зависело, пожалуй, всё что мог на тот момент. Иосиф никогда не требовал от учеников благодарности за свой труд, но требовал уважения, проявленного в познании преподаваемых им предметов и самих себя через них.

«Самодисциплина – это всё для вас! Это ваш путь к самим себе и своим возможностям! Человек, не нашедший в себе сил себя же дисциплинировать, никогда и ничего не добьется в жизни, даже самого себя! Он обречен на жалкое существование как побочного эффекта, как проказы или опухоли на развивающемся теле общества. Он есть придаток, материал для других, безвольный и потерянный, униженный и порабощенный самим же собой!» - твердил он им.

В этот день, Иосиф освободился после полудня и привычным маршрутом отправился домой, в сопровождении, наверное, всё тех же трудящихся. Подходя ближе к старому парку, ему захотелось подышать свежестью производимой его постоянными жителями. Пройдя сквозь большие распахнутые ворота с каменными колоннами, перестав слышать гул проносящегося по дорогам транспорта и голоса пешеходов его сопровождающих, он замедлил шаг и оставив социального человека за воротами, продолжил путь уже человеком лишь природным. Он не смотрел по обыкновению вперед, или себе под ноги; его взгляд стремился туда, куда хотел он сам, вверх на самые макушки деревьев тянущихся к голубому небу. Спешить было некуда, не к кому и незачем. В мечтаниях пройдя уже большую часть парка, по дороге встречая лишь мамочек с колясками и держащиеся за руки парочки, он думал о старом друге и совместных вечерних занятиях, о своей жизни и её возможном будущем, о детях, о людях, о судьбах и смыслах. Опустив глаза в привычный нам мир и взглянув налево, на небольшой аккуратно прибранный водоем, на его берегу он увидел человека, девушку. Перед ней стоял не высокий, как и сама она, мольберт. Рядом, на газоне лежал приоткрытый рюкзак, небрежно испачканный красками разных цветов и явно гордо носивший звание её вечного спутника. Она рисовала. Стояла прямо, красиво, держа краски в левой руке, а правой нежно наносила их на холст. Дальше Иосиф идти уже не мог. На его счастье, рядом оказалась широкая чёрная скамья и к ещё большему счастью, совсем никем не занята. Присев, он абсолютно бесцеремонно стал разглядывать художницу, пользуясь тем, что она стояла спиной к нему и не могла его в этом уличить.

Шатенка. Густые блестящие волосы длинной чуть ниже плеча, собраны в слегка растрепанный пучок на затылке, а поверх яркий венок из свежих цветов. Стройная, но не худая. Идеально одета именно для того, чем была занята, со вкусом, но не изысканно, не на показ. Временами медленно отходила, с минуту вглядывалась в свою работу и приближаясь вновь продолжала рисовать. Не крутилась по сторонам, не оборачивалась, не на что не отвлекалась. Иосифу она напоминала самого себя за рабочим столом. Просидев в таком нелепом виде около двадцати минут, он медленно поднялся со скамьи, в последний раз взглянул на милый стан и взяв рюкзак отправился дальше по узкой непокрытой тропе в сторону дома, в котором никто его не ждал, никто в него не верил и не любил. Дорога была уже совсем не долгой, но смеркалось.

«И вновь красный закат, и зной неизбежного завтра, обещающего всё, кроме того, что нужно. Наслаждаться тем, что ты есть; любоваться образом мира меняющегося каждую секунду, с такой очевидностью нам данного, но самого непознанного из всего возможного; заманить себя в природную вовлеченность, стать частью неё, клеткой её идеального в своём естестве организма. Откинуть всё что держит, что мешает и сковывает воображение запретами догм людей не сведущих, не развитых и ограниченных такими же как сами они. Причислить себя не к лику, но к ценности смелых и требующих от самого себя, от всех и всего вокруг того, что можешь вынести любой ценой, пусть даже ценой жизни; своей, но не тех кого любишь, в ком видишь больше чем в самом себе и кто толкает когда угодно, на что угодно, и рад этому».

Вернувшись домой, он по-прежнему был там, на той широкой чёрной скамье, сам не зная почему. Не заметя сам, как переоделся и разобрал рюкзак, как очутился за столом; где и о чём были его мысли с того странного момента, когда он идти уже не мог. Иосиф, решил, что всё это как всегда, как и бывало множество раз, и будет еще неоднократно; казалось бы, и присуще ему уже давно, но почему-то-таки обидно, на самого себя, или тех, кто сделал его таким. Он оглядел комнату, он взглянул в окно, и это вернуло его к себе. Открыв только для себя и будучи ему за это безумно признательным, он открыл старого друга, там, где остался сам, словно всё отсюда прожитое было лишь сном, таким приятным и волнительным, но лишь сном; а жизнь, она здесь, жизнь Иосифа именно такова и уж этого, никто у него не отнимет, не осмелится совладать с ним в этом богемном одиночестве; дарящим, пожалуй, не меньше, чем отнимающим.

Он сидел допоздна, пока не остыл кипяток, пока за окном пространство не стало темнее тайной вселенской материи, разбавленной светом земных фонарей; пока строки не стали сливаться реками мыслей кого-то другого, совсем не знакомого, но уже ставшего роднее многих знакомых давно, и может напрасно, а может уроком и поводом быть кем-то другим для всех, а значит собою; мерой себя самого для себя же, но уже иного. Захлопнув учебник, он сел на тёплый не температурой поверхности, а своим наличием в жизни его диван; он крепко обнял свёрнутый плед, томно взглянул куда-то далеко, сквозь огромное окно, возможно туда и на то, чего за этим окном никогда и не было, но было в нём самом. Иосиф заснул, как только его кипящая голова, наполненная хаосом волнующих мыслей, опустилась на мягкую подушку.

Он пробудился поздно, ближе к полудню. Но в этом не было проблемы, ведь в этот день, единственный будний день, в который он не вёл дисциплин, и не имел иных обязательств. Наш герой проснулся истинным героем, полным сил, уверенности и энергии. Обрадовавшись лету, яркой звезде стремящейся своими лучами к нему сквозь стекло; тому, что сегодня всецело предоставлен лишь себе и своей воле, а первое что пришло ему в голову:

«В парк!».

Иосиф еще до конца не отдавал себе отчета в этом стремлении, и даже не хотел капаться в причинах, как он привык. Сегодня, надо было жить лишь чувствами. Почему? Ведь есть возможность! И чувства есть! Так почему не жить? Слегка перекусив, досыта напившись кипятка, согревающего и без того разгорячённое погодой и настроением тело, он оделся и ринулся гулять почти с улыбкой. День был прекрасен потому, что был. Знакомых трудящихся не было, время уже не то, но их место, очень к месту заняли безмятежные студенты, радующиеся, как и он тому, что нет причин этого не делать. Вблизи его дома располагались сразу несколько университетов и даже один научный центр, в котором он когда-то хотел работать, но только когда-то. Иосиф не хотел идти к парку быстро, но шёл именно так. Сегодня всё было другим, и сам и всё вокруг; даже ход мыслей и величавость сменились почти детским озорством в походке и взгляде. На работе бы его таким не поняли, не приняли, не узнали; но как только прозвучало бы: «тогда продолжим», всё кроме его громыхающего монолога, перестало бы иметь хоть какое-то значение.

И вот он, парк. А вот тропа. И он пошел. Уже не торопясь, уже гораздо тише даже шаги его были слышны. Что-то в его груди волновалось, хотя по пришествии сюда он всецело должен был расслабиться, успокоиться; сама атмосфера требовала этого от него. Ни одного из людей оставить за воротами не удалось, он был собран весь, чем дальше, тем сильнее. Мыслей не было, а теперь уже и ясно почему.

«Это она! Стоп, что за восторг, я просто гуляю и вовсе не за этим сюда сейчас явился. Но это же она чёрт побери! Взгляни же на себя мой друг, ты даже смешон, когда такое было? Иди, присядь и успокойся».

Пришёл, сел, успокоился, продолжил.

«Интересно, каково её лицо. Возможно это не моё лицо совсем, а я сижу здесь, снова прячусь у неё за спиной, как какой-то мальчишка. Иосиф, вспомни о себе! Но я же просто гулял по парку, решил присесть, отдохнуть от быстрой ходьбы и изнуряющего климата; посмотреть на этот дивный пруд перед собой, хотя что в нём собственно дивного, и в нём ли диво?»

Мысли оборвались, когда она распустила волосы, волной легшие на её хрупкие светлые плечи, и грациозным движением провела рукой, убрав их с лица и продолжая рисовать.

Он уже не говорил себе ни слова. Время рассуждений для него уже прошло. Уйти - было невозможно; остаться на скамье – еще хуже, чем уйти. В сознании пустота, из чувств лишь страх и жажда. Он встал, поправился, пошел. С каждым шагом по газону в направлении художницы, сердце Иосифа начинало биться всё быстрее; волнение нарастало, лицо краснело, жар и чуждая ему досель неуверенность охватили его тело и разум. Но остановиться он уже не мог, и мысли такой не было. Подойдя на расстояние в несколько метров, она услышала приближающиеся шаги и замерла, чуть отклонив голову вправо, дабы лучше различить движение наступавшего, но не обернулась. Увидев, что он теперь замечен, замер тоже, но спустя секунду продолжил ход, теперь уже даже уверенней. Как только он возобновил движение, она вновь повернула голову прямо к холсту и будто ничего не замечая, увлеклась рисунком.

Остановившись в нескольких шагах от барышни, Иосиф ожидал что она обернётся, это должно было произойти естественно, но реакции не было.

- Здравствуйте.

В ответ тишина.

- Я гулял по парку, увидел вас и…

- Почему вы не подошли вчера? – перебила она его, не поворачиваясь.

Сердце Иосифа, до сего момента бившееся со скоростью сердца парящей колибри – застыло без движения. От растерянности он ответил правдой.

- Я не решился.

- Что изменилось сегодня?

- Сегодня, я уже не мог уйти.

Её рука остановила движение кисти по холсту, затем опустилась, и она наконец обернулась, полностью, встав к нему прямо и ровно, как всегда красиво.

Бывают чувства, описать которые в понятиях нельзя, они сверхчувственны, надпонятийны. Ничего прекрасней её лица Иосиф в жизни ещё не видел. Она вся словно не была как все реальной, но воплощением гениальной идеи в реальности. Идеи, которая не могла явиться даже его творческому воображению; даже ему, так в этой идее нуждающемуся. Художница воочию предстала пред нашим робким, но ещё в своей отваге героем, неким архетипом женщины, недосягаемым и от этого ещё более желанным, всё более волнующим и запрещающим думать о чём-либо другом, кроме неё одной. Она смотрела на него большими карими глазами, в них было всё, что он просил у этой жизни; от чего сбивался с мыслей, о чем мечтал меж сменой глав; в чём он нуждался, как в воздухе и свете той дарящей жизнь звезды. Смотрела пристально, как в глубь него. Этот момент, пока был лучшим в его жизни.

- Как вас зовут? – спросил он робко.

На нём было написано всё, что он почувствовал к ней, чем сразу к ней проникся; в восторге его растерянного горящего взгляда, расширенных зрачках; в покрасневших щеках, захваченных в кулак больших пальцах и дрожащем голосе, который теперь уже не мог придерживаться никакого плана, никакой гордой роли. Она увидела это сразу и ясно; всё поняла, но была хорошо воспитана и не собиралась чрезмерно пользоваться своим хозяйским положением, хотя и была им польщена.

Отвернувшись к холсту и продолжив рисовать, она ответила.

- Мария.

Имея словарный запас не хуже зрелого энциклопедиста, сейчас он не мог подобрать ни единого слова. Но должен был.

- Меня Иосиф. Что вы рисуете?

- Что вижу.

- А что вы видите?

- Можете взглянуть.

Он подошел ближе, обойдя её слева, так как место справа занял её вечный, испачканный красками спутник. Первое что он заметил, была не сама картина, а родинка на руке Марии; милая крупная родинка в самом центре её левой кисти. Очаровательная, как и её обладательница.

А на картине, Иосиф, ожидал увидеть нечто из того, что окружало их в том самом месте: пейзаж с небольшим чистым прудом, плавающими по нему утками, на фоне наблюдающих за ними творцов среды каждому из нас необходимой; ежедневно озаряющего и питающего их всех солнца, прикоснуться к которому невозможно, а ощутить его касание возможно лишь родившись. Но ничего из этого, не было на туго стянутом холсте. Но была молодая женщина, девушка на чёрном как смоль фоне, сидящая спиной к нам, боком, в позе медитирующей Шивы; скрестив ноги под противоположными бёдрами и упиравшись локтями в колени; сгорбясь и опустив голову, сидела одна, казалось, сбежавшая от пространства и времени, от самого бытия. Лицо её было прикрыто распущенными волосами чуть ниже плеча, гелиотроповая кожа, а над ней и словно из неё самой возвышались три огромных цветка в ультрамарине, чарующие смыслом своих розовых сердец.

Удивление Иосифа, быстро сменилось восхищением.

«Талантливая женщина, это нечто особое, ничего общего с общепринятой женщиной не имеющее. Она и есть искусство, обладать которым невозможно, к нему лишь можно приобщиться, приблизиться и любоваться его преображением от первого момента, до последнего; стать причастным к чему-то большему, чем то, что было раньше и что могло бы быть, но к счастью, момент таинственный и радостный настал. В ней энергия сродни нейтронным звёздам, её движения нам неподвластны. Быт никогда не станет её целью, а лишь сама она способна, быть самоцелью для себя самой и удовлетворять свои стремления в неограниченном даже фантазией развитии и реализации своей творческой потенции, с ней же рожденной, и в плодах её подаренных нам чувств прекрасных, не найденных, а открытых и новых, важных, чистых».

Он уже не смотрел на картину, смотрел лишь на неё. А Мария, продолжала рисовать так, будто его и вовсе здесь не было, и не было ничего, что стало для Иосифа событием, праздником. Он разглядывал её прекрасное лицо, чистую светлую кожу, её серьезность и увлеченность, открытость для всего нового и отрешённость от всего, для чего не было в ней места. Ему было проще прикоснуться к самому Ра, будучи сожжённым языками его пламени, чем к ней, сожжённым её взглядом. Она была здесь, теперь уже перед ним, он даже чувствовал её влекущий запах, волнующий и пробуждающий либидо из летаргии серых дней. Он не испытывал такого ранее, но даже это не могло сейчас прийти в его будто отсеченную голову; ей владел кто-то другой, палач, чьей жертвой стать мечтал он все свои годы. И всё что было ранее, чего он не рискнул и что было уроком, было не зря, ведь если б не было, её бы не найти уже и здесь сейчас не очутиться. А она, художница, всецело ощущала его застывший взгляд на себе, будто он им прикасался к ней.

- Что вы любите? – спросила она вдруг.

- До текущего момента, больше всего в жизни, я любил учиться новому.

Вновь замерла, посмотрела на него удивлённо и отвернувшись продолжила рисовать.

- Давно этим страдаете?

- Сколько себя помню.

- Чему же научились?

- Молчать.

- Что ж, навык заметен.

- А вы, кто вы?

- Я та, кто будет задавать вопросы вам сейчас, возможно и не только.

Он улыбнулся, она продолжила.

- Иосиф, ваш досуг?

- Я педагог, в наверняка знакомом вам лицее. Еще люблю читать, писать, мечтать и размышлять о всём что важно для меня.

- И что же важно?

- Что есть во мне и кто я есть, весь мир вокруг и как я связан с ним, чем и зачем; мотивы те, что движут мной и теми, кто интересен мне; явления, события и содержательные формы, минувшие, грядущие, сущие.

- К чему пришли?

- Я индивид, определённо личность. Вы не найдете во мне сходства с теми, кого встречали ранее; я лично, не нашёл. Я должен быть максимальным воплощением себя, только в динамике, и должен самому себе. Испытывать себя, вдохновлять, наполнять новыми задачами и теориями, концепциями и понятиями; стремиться к постоянному движению, выраженному в продуктивной и увлекательной творческой деятельности, ставшей неотъемлемой частью и смыслом моей одинокой, но удивительной жизни. Каждый день подниматься выше, чем был еще вчера; оказываться ближе к цели, достижение которой невозможно, и от этого с еще большим стремлением продолжать движенье к ней. Всегда оставаться собой, честным, справедливым, смелым, но лишь для себя самого.

Она смотрела на него взглядом ребёнка, впервые в жизни увидевшего проходящую мимо лошадь, громадную и грациозную. Уже не рисовала. Смотрела и не могла опознать того, что по обыкновению должно быть присуще таким как он, а если этого там нет, выходит не таким. Кто он? Чего он хочет он неё и что способен дать взамен? Смотрела и молчала, сжимала кисть в руке. Он отвечал ей тем же, уже спокойней, уже смелее, взяв под ещё сомнительный контроль себя и мысли.

- Я чистый лист, готовый ко всему, - начала она, - Я то, что чувствую, сейчас и ранее. Во мне вопросов, больше чем ответов, и так будет всегда. Я вижу, это важно для меня; что, как и в ком, парой загадка для самой. Я не хочу довольствоваться данным, и не хочу бороться за мечту. Её, наверное, и нету у меня; я есть сейчас, с вами и здесь, а дальше мы узнаем. То, что люблю сегодня, возненавижу завтра, а может ещё более влюблюсь. Очень общительна, люблю игру. Люблю смотреть на всё вокруг. Люблю уверенность, мне подчас её недостает. С друзьями и не только я легка, непринуждённая, открытая, живая. Я хочу то, что будит интерес, что сделает меня самой собою; что откроет во мне нечто новое, в чём я нуждаюсь, но пока не осознала. Хочу то, к чему буду тянуться, чем вдохновляться и питаться, восхищаться и жить; то, что превышает меня, что я бы не осмелилась, чего бы я боялась и желала; что бы довлело мной, при этом оставляя на свободе.

- Что ж, мы нашли друг друга, - пошутил он, улыбнувшись.

- Пока, лишь только вы меня нашли.

Молчанье, пауза. Он вновь обрёл серьезность.

- Отвечая на мой первый вопрос, вы произнесли – до текущего момента… Что это значит? – спросила с интересом, разглядывая его лицо.

- То, что сейчас здесь происходит, с вами, мне интересней всей возможной новизны.

- В чём ваш интерес? Вы же совсем меня не знаете.

- Все женщины так говорят. Вот только наибольший интерес всегда вызывает как раз то, что ещё неведомо, не познано.

- А то что познано, уже не вызывает?

- Зависит от того, что узнаёшь. Бывают люди – мутные лужи. Смотря издалека не знаешь, как глубоки они и это манит в них вступить. Но очутившись там обоими ногами, поняв, что скрыло лишь носок, стоишь и думаешь – что я здесь делаю? Стряхнешь с ботинок мутный осадок и более не вспомнив о них двигаешься дальше. Почти всегда бывает именно так, но не всегда, и думаю ваш случай — это не всегда. Такие люди – океан. Исследовать его весь - немыслимо! Жизни не хватит. А даже не попытаться – еще более немыслимо и глупо.

- И велика ваша исследовательская практика?

- Нет, - сказал очень серьёзно, почти грубо.

- С вами скучно!

- Мне - нет.

- Ещё бы, вы к себе уже, наверное, привыкли.

- Ещё бы, я и к вам уже привык.

- Не торопитесь, я непостоянна.

- От постоянности меня тошнит, сыт ей по горло. Никогда не понимал людей к ней стремящихся. Знаете, почему на огонь, воду и ветер можно смотреть бесконечно? Они завораживают своим естественным, ежесекундным преображением; в каждый новый миг они новые, разные, бесконечные.

- Я не согласна, - неуверенно.

- Вы вправе.

- А если бы сегодня, меня здесь уже не оказалось. И никогда более. Чтобы вы почувствовали? О чём задумались?

- Почувствовал, досаду, от ограбления себя своей же нерешимостью. Задумался, наверно о искусстве, оно мне помогает отвлекаться.

- Мечта?

- Их пара у меня. Первая – несбыточна, но от того не менее желанна: хочу исследовать весь космос, вдоль и поперёк! Узнать все его тайны, все секреты; что он таит в себе такого, что человеку и представить невозможно, не сейчас, не в будущем. Вторая – более реальна, но иногда мне кажется, что не менее сложна: найти человека, определённо и навсегда для себя решившего стать неотъемлемой частью моих дней, при этом не утратив своей свободы и уникальности. Человека, самого в себе, необъяснимого теориями применимыми ко всем остальным; обрушившегося на меня Содома огненным дождём, внезапно, страстно! Вспыхнувшего Везувием красоты испепеляющей, за миг сжигающей всё что я любил, чем жил и дорожил; на века обрекающего меня в камень, стоять здесь, на этом самом месте одному всегда, и это будет моей платой за мгновение прикосновения к мечте.

- Мило.

- Вы мне нравитесь, Мария.

- А вы меня забавляете, - улыбнувшись.

- Я рад любому участию в вашей жизни.

- Ах Иосиф, как же вы серьёзны. Вы всегда такой или, только когда волнуетесь?

- У меня достаточно причин для строгости с собой и всем вокруг, возможно кроме вас.

- Вы старше чем вы есть. Это придаёт вам значимости, но лишает крыльев.

- Я не рождён летать, но на земле мне - равных нет.

- Вы на земле один, не так ли?

Он промолчал.

- Вы содержите в себе столько всего, что хватило бы на несколько жизней, но в самом центре всего этого, в самом вашем сердце – не души, не вашей, не чужой. Вы как колосс, величественный исполин возвышающийся над всеми и всем миром, но лишь из бронзы, не живой. Не человек вам нужен, а его душа, - произнесла строго, и в ожидании ответа.

- Вы правы, но лишь наполовину. У меня есть часть души, вторую часть я хочу от вас.

- Иосиф, вот что вы говорите? Это не вежливо. Вы никакого права не имеете чего-то от меня хотеть, тем более моей души.

- Мария, вы как солнце: я чувствую ваше тепло и вижу, а дотянуться не могу.

- До солнца, друг мой, вам не дотянуться; но можете пожать мне руку.

Художница, протянула ему свою светлую и нежную как лепесток лилии ручку, по-прежнему смотря ему прямо в глаза, так искренне, трогательно, почти по-детски; за такой на себе женский взгляд, её взгляд, Иосиф готов был объявить войну каждой живой твари на земле. Она доверила ему лишь прикосновение, но в этот момент, он готов был доверить ей всю свою жизнь.

- Отвлекитесь же от моего лица, прошу вас, - снова с улыбкой.

Он немедленно пришёл в себя и аккуратно взял Марию за руку, почувствовав ласку и тепло её шёлковой кожи. Она не торопилась лишать Иосифа приятного, пожалуй, для обоих момента.

- На сегодня, я закончила с рисунком. Пойдёмте погуляем.

Наполнив вечного спутника необходимым инвентарём, закинув его за спину и бережно упаковав полотно с уже подсохшей краской, они оставили мольберт в полном одиночестве на берегу столько же одинокого пруда. В парке было так красиво, он цвёл, дышал, шумел при ветре и вновь затихал, дабы не мешать нашим энтузиастам беседовать о них и вечном. Иосиф уже почти не робел, но говорил не много, с молчаливым восторгом слушая воодушевлённую прогулкой и сопровождением Марию. Она была так энергична, так молода и так желанна им, что не красивый лес, не люди, не их души, его уже не волновали вовсе, он их не замечал, забыл. Художница стала для него центром вселенной, единственным что в ней имело смысл. Она Хроносом порождала в нём все необходимые ему сейчас для жизни элементы; своими манерами, живой мимикой, жестикуляцией и забавной суетливостью, чудесной улыбкой и волосами, спадающими на изящное лицо. Он восхищался любым её проявлением, каждое слово, каждую её мысль он принимал без критики, за данность, и не мог иначе. Он счастлив давно не был, но сейчас был. А счастье, счастье - это щёки той, в ком хочешь утонуть; кто заставляет кричать внутри себя, ни говоря не слова. Они гуляли до темна, почти что вечность, но и этого ему было мало. Каждый проходящий ими дом, каждая улица и весь город казались Иосифу чем-то незнакомым, приобретающим новое значение, коим ранее не могло обладать до встречи с ней, валькирией, поднявшей его умирающее тело с поля битвы против себя и мира. Время с ней замирало, переставало ощущаться и все вселенские законы утрачивали силу своих взаимных тяготений, движений в вакууме, сотворённом из ничего никем. Время с ней было лишь ею ждущей от него чего-то, своим не поведеньем, но явленьем, возможностью идти здесь рядом и наконец-то быть собою настоящим, рождённым только сегодня с нею. Уже не ждавшим, что вот произойдёт, что станет утолённой жажда насыщения себя другим собою, тем что томился ночью, днём, любой порою, но награждённым свойством феникса живой мечтою.

- Вы верите в бога? – тихо спросила.

- Нет, но обращён к нему. А вы?

- Я, возможно, в некий вселенский разум.

- Вселенная конечно же является необходимым условием разума, но точно не наоборот. В бога я верю, не как в создателя, творца, а как в идею вечного стремления к всеразвитию до совершенства, которого не будет никогда, но двигаться к нему необходимо. Иначе кто мы, и чем будем отличаться от тех, кто презираем нами, кого мы называем живым, но не живущим; кто мы здесь, на этой планете где все ресурсы нам даны, и они же лишили нас точек бифуркации, возможности инсайта для перехода от потребления к воссозданию и сохранению подаренного нам природой и самими нами. Где человек обрёл себя – нет места богу.

- Откуда же все мы, всё вокруг?

- Возможно, из вселенского небытия, внезапно, по незнакомым нам законам принявшего форму матери, энергии и сил нам ещё неведомых, непознаваемых нашим примитивным земным разумом; зарождающихся и уничтожаемых в недрах того, что на текущий момент скорее чудо, чем наука.

- И что будет дальше?

- Война. Человек достигнет пика, его научно-технические достижения на сотни лет опередят сознательность, и он не сможет справиться с созданными им условиями, уже необходимыми для его существования, но пагубными для всего вида; люди будут повсюду, заполонят собой всё, где можно хоть ступить; им будет мало, до состояния безумия, мало того, что раньше было в достатке, чему не придавали значения и не считали, как вопрос жизни и смерти. Голод и страх лишают разума, стирают все культурные границы обнажая инстинкт толкающий быть зверем, только по человечески изощрённым и коварным, видящим лишь своё эго. Он весь не сгинет, в расход пойдут лишь слабые, но миллионами; те, кто всё может, будут мочь и дальше, и защищать своё дурное положение любыми средствами, а средства – это человек.

- Как вы к этому пришли?

- Животом.

- Вы слишком циничны ко всем, кто вами не является.

- Вас, я пощадил.

- Я пощады у вас не просила, благодарить не стану.

- Благодарить не нужно, просто будьте рядом.

- Не буду! Но и не покину.

Он взял её за руку, как маленькую, крепко, но не сильно, осторожно. Гулять они продолжили с тактильной близостью, держа того, кем был их данный день.

- Вы любите стихи? – и сжала его руку крепко.

- Люблю, пишу.

- Прочтите мне.

И он прочёл:

Скитаясь по седой земле,

Не замечая серых лиц,

Лаская счастье лишь во сне,

Не раз за жизнь упавший ниц;

Блуждает путник молодой,

Какой-то странный и чудной;

Он видит сквозь людей их суть,

Жаль этот дар нельзя вернуть.


Он видит, как в час суеты,

Не выбиваясь из толпы,

Спешат догнать свои мечты,

Не мысля, как они слепы.

Не замечая судьбы тех,

Кто был исполнен для потех,

Кто за чужой набитый рот,

Без жалости и слез умрет.


Но жаль им лишь самих себя.

Жаль, что коротким будет век.

Не зная счастья, не любя,

Кем стал сегодня человек?

Кем воспитает он детей

И где найти таких людей,

Кто, не жалея своих сил,

Огонь свободы не гасил.


Свободы от культурных благ,

Свободы от самой судьбы;

Сегодня сам себе он враг,

Скрывая совести мольбы.

Кем стал сегодня человек?

Кем будет завтра он и впредь;

Лучше творить не долгий век,

Чем век свободы не иметь.


А пилигрим бредет тропой,

Уже не молод и седой,

Уже в глазах нет блеска слез,

Уже не помнит запах роз;

Но не забыть ему тех лет,

В которых он держал обет

И честь за роскошь не продал,

Он свою жизнь, за жизнь отдал.

- О себе пишите?

- Все пишут о себе.

- Лилит?

- Гениев не судят.

- А музыка?

- Стравинский.

- Живопись?

- Рубенс.

- Моне и Брамс, - произнесла с гордостью.

- Иоганнес, как же он будоражит воображение, - подметил он.

- Уже стемнело, холодает, как быстро пролетело время с вами.

- Позвольте, я вас провожу. Отказа не приму.

- И не придётся, я не сопротивляюсь. А вы потом куда?

- К себе.

- А где вы?

- В конце улицы, на которой мы стоим.

- Хочу взглянуть, позволите?

Он потянул её к себе и крепко обнял. Она не ожидала, но не растерявшись обхватила его за талию обеими руками ещё крепче, и прильнув головой к широкой груди почувствовала его возбуждающий запах через рубашку; тот запах, каким и должен обладать молодой мужчина, сжимающий в объятьях свою милку под луной.

Они неспешно добрались до его дома, вошли.

- Здесь так пусто, чисто, свежо как в том парке, даже воздух начитан, - говорила она, оглядывая просторное помещение.

- Прошу, будьте как дома.

- Подозреваю, гостей не часто принимаете?

- Вы первый гость - смущённо.

- Попьем чаю?

- Есть только кипяток и сахар.

- Двух ложек мне достаточно.

Сложно передать, что происходило в голове Иосифа на тот момент, во всём его теле. Это был сон, уже сбывшийся, но до сих под до конца неосознаваемый. Ещё сегодня утром он был один в этой тихой пустыне, и представить себе не мог, что к полуночи пустыня станет раем, и ангел будет ждать его на том самом месте, где он мечтал о нём каждый прожитый миг. Был сам не свой, был в её власти весь и каждой клеткой своей плоти жил так, как никогда не жил; каждый момент стал теперь верным, а всё о чём жалел – победой, над отчаяньем и скверной ставших добычей прошлого. Жизнь никогда не станет прежней, ведь появилась ещё жизнь, и в сплетении их вешних сон тоже обретает жизнь.

Вернулся с кружкой. Она читала возле стола.

- Сколько у вас детских работ, тетрадей, даже рисунки есть.

- Мы иногда рисуем, они любят.

- Кружку на стол, пусть чуть остынет.

- Вы могли бы посетить урок, бывает интересно.

- Я подумаю.

Он подошёл к Марии, и вновь заключив её в крепкие объятия, поцеловал. Сначала нежно, чуть касаясь её губ, затем страстно, взяв за талию и прижав к себе…

На следующее утро, Иосиф проснулся ещё до восхода солнца и несколько часов разглядывал её очаровательное лицо, мечтая о бесконечности этого момента. Ничего идеальнее он даже представить не мог. Пленённый изумительной красотой молодой художницы, тем как обворожителен каждый изгиб её спящего тела, он наконец себе признался. Как только первые лучи солнца осветили комнату и украсили золотом её славное личико, от его поцелуев она проснулась, не открывая глаз лишь мило улыбавшись. Её щёки покраснели, руки обняли его что было сил, и слёзы счастья покатились по лицу. Он не мог остановить прикосновений своих губ о её бархатную кожу, шепча ей нежно – Вы так прекрасны, Маша.

А немногим позже, по будничному обыкновению, оставив ненаглядную барышню нежиться во власти сна, Иосиф, в окружении всё тех же, но уже кажущихся гораздо приветливее трудящихся, отправился в «театр», где его коллеги, как он часто называл учеников подчёркивая их с ним общую приверженность к науке и искусству, либеральность их отношения к себе и друг другу, демократизм в иерархии и верховенство чести и справедливости, шумя и болтая ждали его, своего наставника, учителя, друга.

Как только Иосиф появился в дверях, гробовая тишина охватила не только весь класс, а весь лицей! Он пришёл не задержавшись, а ещё до звонка на урок; не войдя, а возникнув словно призрак; стоял в двери, даже рюкзак с собой не взял, и искренне улыбавшись смотрел на каждого из них с такой заботой, трепетом и привязанностью, что им стало страшно за него!

- Друзья, как же я рад вас видеть! Уверен, вы помните на чём мы остановились в прошлый раз; я скорее усомнюсь в самом себе, чем в вас! Продолжим!

Каждый проведённый им прежде урок был лучшим, но этот – исключительным. Все те, о ком Иосиф рассказывал в тот день, вставали рядом с ним, их создавали дети! Своим пестрящем красками воображением, питаемым пылкими речами нашего героя; который в этот момент был больше чем героем, он был единственным. В соседних классах проведение уроков останавливалось, замирало; ученики и мэтры внимали его велегласный голос и проносимый им сквозь стены логос академической глубины; они наслаждались присутствием сего творца и трудом его на благо всех, кто ценил, а может и любил его за этот талант, так щедро им даримый всем вокруг.

Уроков было много, допоздна, но он почти и не устал, лишь притомился малость. Его энергией питала мысль о доме, о той, кто ждёт его там, совсем одна, каким и он когда-то был до встречи с ней, моля себя и мир зажечь свечу в душе его и мраку одинокому придать конец. Теперь и день рабочий завершён, Иосиф воспрял, вспыхнул памятью и ринул к дому. Быстрее ветра он летел, расправив крылья хищной птицы, снова восторг и сердце бьётся ударами, не поспевающими за его шагами, почти бегом; горел лишь мыслями о ней и её взгляде, а мыслей этих были миллионы, ежесекундно разрывающих его сознание на сотни стрел, летящих все как одна – к ней, и только к ней!

«Признаться ей во всём! Немедленно, с порога! Что мне скрывать? Чего бояться? Нет ничего важнее чести для мужчины, а что бесчестнее чем утаить себя. А после, предложить ей руку, сердце! Да, пусть смеётся, подумает, что я шучу или сошёл с ума, но, когда она поймёт, что я решительно серьёзен – согласится, а даже если нет, пусть даже сразу нет, но позже я докажу ей свою силу, что могу всё ради неё и нас одних нашедших наконец души вторую часть заветную, необходимою как свет и воздух, важней которых лишь она для меня сейчас и навсегда. Все стены увешаю её картинами, и даже больше, пусть разукрасит всё, от потолка до пола, как украсила собою всю мою жизнь! Это должно было произойти, я знал. Вот что такое счастье, вот что такое жизнь, семья! Иосиф, я сам себе завидую. А видел её плечи? Помнишь её губы? Боже, как же хороша она собой и как умна, талантлива и грациозна каждым движением, а её манеры! Она неповторима, уникальна, ты не придумал ещё слов таких Иосиф, чтоб описать такую музу, Афродита! Я напишу ей сто стихов, и все о чувствах к ней; нет, двести, триста! Я буду ей писать всю жизнь, читать ей в слух и помогать во всём где буду нужен, ведь я ей нужен! И жизнь никогда не станет прежней, ведь появилась ещё жизнь, и в сплетении их вешних – сон тоже обретает жизнь».

Иосиф вернулся домой неистовый, почти дикий. Вошёл, огляделся. Комната была пуста, как в прошлой жизни. У стены стояла та самая картина из парка, а рядом на полу записка. Он подошёл, взял в руки лист и прочитал:


Милый Иосиф!

Вас наверняка будет терзать вопрос – почему? Но я никакого морального права не имею обидеть вас ответив на него, и не отвечу. Вы говорили, что я не встречала ранее таких как вы, и вы были правы Иосиф, не встречала. Вы честный, искренний и добрый, как и все ваши чувства ко мне. Я навсегда запомню, как вы взволнованно смотрели на меня, как нежно прикасались, как я дышала вами каждый миг вместе. Мне никто ещё не говорил того, что вы сказали. Я обещаю, что никогда вас не забуду, но вы меня забудьте. Я искренне благодарю вас за то время, что вы мне подарили, и чем наполнили его для меня. Вы удивительный человек Иосиф, вы настоящий человек.

Ваша Маша






М. К.


Я больше не хочу искать,

Гулять и видеть других лиц.

Я точно не хочу болтать,

Или читать пустых страниц.


Я замираю каждый раз

Сдаваясь в плен небытию;

Из памяти горящих глаз,

В оковах узником стою.


Такой-же, как и раньше был,

Вот только как совсем другой;

Что было до неё забыл – забыл,

Что будет после – взмах рукой.


Нет больше ничего о той,

Над кем склоняясь я в ночи

И нежно проводя рукой,

Скажи, не бойся, не молчи!


Нет больше в комнате пустой,

Не тьмы, не света, не живых;

Лишь мысли в воздухе о той,

Кто растворяет всех других.


Глотая пыль клубами дыма,

И увядая в тишине;

Остался лишь я и картина,

Я и она, наедине.


Но не умрёт во мне надежда,

И вновь она придёт, во сне;

И буду я любить как прежде,

Ту родинку, что на руке.

0
Рейтинг
+ Нравится
264
Просмотры
 Вам нравится эта работа!
?
Автор
?
Отменить
Загрузить комментарии