Два брата - beWriter.ru
Шрифт
  • Roboto
  • Serif
-
Размер
+
-
Отступ
+
Сбросить

Два брата

Прочее

Мела ленивая поземка, снег хлопьями валил сверху, таял на лице, ресницах, но при этом было удивительно тепло. Утренние фонари превратились в большие желтые шары, которые едва-едва освещали еще черный асфальт. Такая чудная погода всегда бывает в Сибири ранней осенью. Днем станет еще теплее, весь выпавший снег растает – все это лишь мелкие неприятности дворникам да прохожим.

Ранним утром мы с бабушкой шли по пустынным улицам города – торопились к самому первому автобусу, который уходил с автовокзала в Харитоновку. В этой деревне бабушкин старший брат Николай проработал много лет директором лесхоза. И вот он умер. Умер от старости. Не от ран, полученных на войне – на ней он не получил ни одной раны вообще, хоть и горел в танках несколько раз, и три экипажа полностью сменил. Но ни одной царапины не получил – чудны дела…

Бабушка то и дело подгоняла меня, чтобы шел быстрее. Успели. Сели в автобус, шофер уже попытался закрыть дверь, как вдруг какая-то женщина стала стучать по закрывающейся двери и просить, чтобы ее пустили. Бабушка подскочила со своего места и подбежала к шоферу, стала ему громко говорить про похороны, про то, что это дочь Николая, бабушкина племянница, что приехала издалека, и ее нужно обязательно взять. Да, шофер и не сопротивлялся, не требовал обязательного билета – народ-то в Сибири понятливый.

Я сразу же ушел на задние сиденья – там и народу поменьше, и у окна место найти можно. А бабушка с племянницей сели рядом и проплакали всю дорогу, не замечая ничего и никого вокруг. Тетка даже меня заметила только тогда, когда мы вышли из автобуса на конечной станции.

Автобус по пустынным городским улицам быстро выехал на загороднее шоссе. Пропали большие желтые фонари, в редких сполохах света падающие снежинки превратились в длинные бесконечные цепочки, сквозь которые темными ломаными линиями потянулись сосновые леса.

*   *   *

Нюрка еще издали приметила, как из-за поворота Оби появился черный столб дыма, потом показался и сам катер, который тащил за собой огромную баржу. Если бы только Нюрка – так и другие девки, что полоскали белье в реке, тоже перестали что-либо делать и с тревогой смотрели на приближающуюся баржу. Времена-то нынче смутные, тревожные, и ждать ничего хорошего не приходится.

Как только баржа приблизилась, раздался треск пулемета и хохот солдат. Девки побросали белье и кинулись наутек.

- Беляки!

Нюрка быстро прибежала в избу, закрыла на засов дверь и только сейчас вытерла пот со лба. Мать, которая до этого хлопотала у печки, удивленно посмотрела на нее:

- Ты чего это такая запыхавшаяся?

- Там… баржа… – Нюрка ткнула пальцем в сторону реки, – Белые… – это она произнесла громким шепотом. Мать охнула и, подбежав к мутному окну, стала оглядывать двор.

- Куды ж там все эти ироды окаянные запропастились? – это она про старшего Кольку и среднего брата Гришку. – А ты чегой-то в истерике тут забилась? А ну марш на сеновал и глянь, что за флаг нонеча над сельсоветом… Красный али белый…

Нюрку два раза просить не надо. Итак знает, что коли красный флаг над сельсоветом, так вечером батюшка обязательно дома будет. А коли белый, то батюшка точно в леса подастся. Да, еще и Кольку с Гришкой с собой прихватит – мало ли, чего доброго белые к себе заберут. Такое вот бывало с соседскими парнями и не один раз – кто не схоронился, так и уехал неизвестно куда и насколько. Пока что никто не возвратился.

Нюрка проворно влезла на самую верхотуру и стала внимательно всматриваться в даль. Дым от катера был виден издалека, значит, быстро смекнула Нюрка, попугали из пулемета и решили не останавливаться. В Новониколаевск им надо. В другой стороне, над крышей сельсовета, развевался на ветру красный флаг.

Нюрка ловко соскользнула вниз, зашла в избу и сразу же принялась докладывать матери:

- Беляки уплыли… Над сельсоветом красный флаг… Ироды Колька с Гришкой, наверное, там же, с батюшкой… А я побежала на берег белье дополаскивать… – с этими словами она выскочила из избы и побежала на берег. Белье-то и уплыть может, вдогонку к белякам. Обидно будет. Да, и попадет от матушки-то, чего доброго.

К счастью белье никуда не уплыло. Стали потихоньку подходить соседские девки. Кто настороженно, а кто и так – когда все вместе, то не так и страшно.

Когда Нюрка вернулась с берега, то белье сложила у крыльца – развешивать же его еще надо, – а сама зашла в избу, чтобы спросить у матери не нужно ли еще чего по хозяйству сделать. В комнате на широкой лавке, прижавшись спинами к холодной печке сидели присмиревшие, притихшие Колька с Гришкой, а мать их распекала и грозилась отцу все как есть рассказать.

- Ну, че нам бояться-то? – отвечал за обоих старший Колька, – Вона у Грини кулаки, как у кузнеца железные молоты…

- Ты все об одном, леший черт! – мать полотенцем погрозила Кольке, – Тока о драке и мысли! А на кой леший ты с деревенской голытьбой связался-то?

- Тут дело государственное! – насупился Колька, – Вы бы с отцом поговорили… Он мне одно говорит, а вы, матушка, совсем другое… Так нельзя… Комсомол… Это комсомол. Это ж понимать надо! Вот как отец говорит? Ежели богатей, так он или за беляков, или ни за кого… А кто ж тогда за красных будет? Вот и получается, что… Голытьба, которую вы так не любите, а они и есть кто нам нужен… И их надо объединять и направлять.

Мать с минуту сердито смотрела на братьев, потом махнула рукой:

- Дурак ты, Колька! Глаза-то разуй! Кто есть эта голытьба? Пропойцы горькие, да бездельники беспросветные! Тьфу-ты! Срамота, да и только! А ты, Колька – дурак, если ничего этого не видишь и не замечаешь! И еще Гришку за собой тащишь! – она повернулась и пошла во двор скотину кормить. Но у самой двери вдруг остановилась, повернулась и сердито проговорила, – А вздумаешь какую голодранку к нам в дом привести… Так и знай, выгоню вместе с голодранкой!

Колька еще долго сидел насупившись, ни на кого не смотрел, и только иногда нервно дергал головой. Знала ведь мать, что нравится Кольке одна девка с того конца деревни, Фекла. Знала, что отец у нее… Что есть, что нет его. Вдвоем с матерью все хозяйство тянут. Оттого и бедно живут, что все вдвоем да вдвоем, а мужику все ни по чем. Колька уж и говорил Фекле, мол, давай я его отлуплю – так накостыляю, что, глядишь, из него человек получится… Жаль, Фекла с матерью не соглашаются.

К вечеру и в правду домой вернулся Трофим Иваныч. Обнял жену, Настасью, весело глянул на сидящих на лавке детей, и сел к столу.

- Батюшка… – тут же начал Гришка, – Мы тут с Колей и дров накололи, и баньку стопили… Может…

- Сначала отдохнуть надо, а уж потом… – Трофим почесал затылок, – Ну, потом и в баньку можно… А пока отдыхаю… Могли бы осветить мне… Как положение в деревне-то? Новости-то какие?

Но не успела Настасья и рот раскрыть, как дверь распахнулась и в избу вошла соседка, Лукинична. Она с мужем жила рядом, через три дома, и вот недавно родила. Знала Настасья, что та мучается с ребенком. И вчера она приходила, и позавчера – все ждала, когда Трофим Иваныч вернется. Ребенок-то уж который день криком заходится, а помочь никто не может. Вся надежда у нее только на Трофима Иваныча.

Вошла Лукинична, упала на колени прямо у двери, руки к Трофиму протянула:

- Трофим Иваныч! Помоги бедной женщине! Сынок мой криком заходится… Весь посинел уже…

- Лукинична… – Настасья умоляюще посмотрела на соседку, – Он же еще и не отдохнул… Откуда ж силу-то у него возьмутся?

- Неси ребенка… – Трофим глубоко вздохнул, – Коли смогу, помогу… – Лукиничну как ветром сдуло. И уже через несколько минут она протягивала кричащего ребенка Трофиму. Тот взял ребенка на руки, сказал, чтобы все его ждали здесь, и ушел в хлев. Через полчаса Трофим вернулся в избу. На руках у него лежал радостный, улыбающийся, гукающий ребенок, который свободной ручкой все пытался дотянуться до трофимовской бороды.

- Ты крестик-то у него на лбу не стирай три дня, не стирай! – он протянул ребенка Лукиничне, – Вот все и пройдет за эти три дня…

Лукинична взяла ребенка на руки и заплакала.

- Что бы я без тебя делала, Трофим Иваныч? – она настороженно принюхалась к нарисованному на лбу крестику, – Вроде… Гавном пахнет?

- Тебе что нужно-то, Лукинична? Тебе здоровый ребенок нужен? Или чтобы от него вкусно пахло? – Трофим ехидно посмотрел на женщину и хмыкнул.

- Не обижайся ты, Трофим Иваныч, на бабу-дуру! Лучше скажи, как мне отблагодарить тебя? Может, самогоночки? Мой муженек намедни сварил…

- Я тебе покажу, как моего мужа спаивать! – Настасья хмуро посмотрела на Лукиничну, – Надо будет, так сама сварю не хуже… А с благодарностью потом… Чай, свои люди… Иди с богом…

Лукинична ушла. Трофим снова опустился рядом со столом:

- Так что у нас нового-то в деревне?

- У Феклы с матерью, – Колька настороженно посмотрел на мать, – Одна лошадь… И та худеет. Прямо на глазах худеет…

- Ладно, завтра посмотрю… – Трофим прикрыл рот рукой, чтобы не было видно, что он улыбается во весь рот.

- Эти самогоночки не предложат, чай… – Настасья с жалостью посмотрела на сына, но больше ничего не стала говорить.

*   *   *

Автобус остановился у самой пристани. Все вылезли в снежно-водянистую грязь, и, поругивая всех и вся, и погоду, и шофера, так неудачно остановившегося, стали расползаться в разные стороны. Тетка наконец-то увидела меня, поцеловала, что-то стала бормотать о том, что я здорово изменился и не узнать меня вовсе. Но как-то быстро отвернулась и продолжила разговор с бабушкой.

Мы прошли в небольшую избу, предназначенную для ожидающих прибытия парома. В грязной комнатухе было накурено так, что глаза тут же начали слезиться и сильно зачесалось в носу. Но все же лучше было находиться здесь, чем на улице – там с реки дул такой холодный и пронзительный ветер, что, казалось, я вообще стою на берегу безо всякой одежды.

Наконец прибыл паром. Мы быстро спустились в трюм – единственное место, где были сиденья и не было пронизывающего ветра. Я попытался было устроиться поудобнее и еще немного поспать, но куда там! Волны с такой силой били в борт парома, что все вокруг скрипело и трещало – было весьма и весьма удивительно как этот старый паром все еще не идет ко дну?

Но паром все выдержал и доплыл до противоположного берега. Мы вышли наверх и по размокшей грязной дороге дошли до дома, где жил бабушкин брат Николай. Навстречу нам вышла заплаканная тетя Фекла. Она часто-часто моргала, шмыгала носом и все повторяла и повторяла как Николай умирал. Надо было вызвать врача, но кто же поедет в деревню ночью? Да, и как добраться до этой самой деревни, если паром по ночам не ходит, а другого пути просто-напросто нет?

Бабушка про меня сразу же забыла. И не только потому, что собралось огромное количество родственников, которых бабушка не видела десять-двадцать лет и которые только по таким печальным известиям и собираются вместе. Все были в некотором напряжении и ждали, когда же приедет проститься братом Григорий Трофимыч. Все-таки родной брат… Почти все его дети уже приехали, даже раньше нас с бабушкой, и с виноватым видом ходили кругами по двору.

Было от чего. История эта приключилась года два назад. Уже тогда Николай был пенсионером, времени свободного было предостаточно, вот и решил – в кои-то веки! – съездить к родному брату в гости. Как полагается, водочки прикупил, домашней колбаски, ну, все, что надо взял. И поехал. А как братья выпили, так и разговоры пошли разные, о войне в том числе. Вот точно – черт тогда дернул Николая за язык! Взял, да и ляпнул тогда он:

- Ты, Гриня, все-таки власовский солдат! Вражина всему нашему строю!

Обиделся Григорий. Так бы и двинул в глаз Николаю, да силы-то не те – на войне ногу потерял, на мине подорвался. Теперь вот каждый год на операцию в больницу ложиться приходится – все режут и режут ногу. Точнее, все, что от нее осталось. Но он никогда не был власовским солдатом! Во второй ударной армии был, в концлагерях тоже был, а во власовской армии никогда не был. Ведь знал все это Николай, знал – так зачем же обижать человека понапрасну?

На беду за столом сыновья сидели. Тоже ведь выпили, тоже обиделись за отца – вот и намяли бока родному дядьке. Хорошо еще не до смерти. По пьяни-то всякое бывает. А вот теперь ходят по двору кругами, виноватыми себя чувствуют – при жизни-то не успели попросить прощения… На душе прескверно. Даже Петр, самый младший из сыновей Григория, выглядел подавленным, хоть и не принимал участия в той драке.

- Петь, – не могу я называть его дядей Петей, слишком уж маленькая разница в годах, – Отец-то приедет?

- Черт его знает, старого хрыча! – он посмотрел на меня, пожал плечами, потом махнул рукой, – Все… Пойду посплю немного в кабине… – Петр шофером в колхозе работал, и сюда приехал на своем грузовике.

Я тоже пошел со двора. Сразу за воротами была дорога, а за ней начинался сосновый лес. Неширокий лесок так и тянулся между деревней и рекой, и пересечь его не составляло никакого труда. Знакомой тропинкой я вышел на берег, но не стал спускаться по крутому обрыву вниз, а просто прижался боком к сосне. Наверху было не так ветрено, да и брызги не долетали.

Там, внизу, волны накатывались на мостки, некогда сооруженные дядей Николаем. На этих-то мостках когда-то давным-давно сидели по вечерам мы вдвоем с удочками и таскали сопливых ершей. Попадались и окуньки, но редко.

- А теперь все… Никому это уже не надо… – тихо пробормотал я сам для себя. – Даже соседям, у которых имеются точно такие же мостки… – на душе стало еще тоскливее, чем было.

*   *   *

Прошло лет десять, а то и больше. Большая семья распалась. Нюрка, так та вообще в город двинула и сейчас работает на конфетной фабрике. Ребеночка вот недавно родила. Без мужа. Одна и воспитывает. Мужиков-то еще в Гражданскую здорово побило, вот на всех и не хватает. Нет, вообще-то у Нюрки жених был, парень статный, видный, да не ко времени такой жених. Из кулаков. Вот Трофим Иваныч и запретил строго-настрого. Все равно не успели бы свадьбу сыграть – забрали всю семью, да и увезли. Вот Нюрка в город после этого и подалась.

Колька ушел жить к своей Фекле. Свадьбу наотрез отказался делать. Так и сказал, что, мол, нам старые пережитки ни к чему, а новых, комсомольских, еще не придумали. Феклиного отца только однажды отлупцевал, когда тот в крепком подпитии вздумал руку поднять на беременную Феклу. Урок даром не пропал. Феклин отец с год не пил, даже пытался что-то делать по хозяйству, но помер. А вслед за ним и колькина теща преставилась. Вот с тех самых пор у Феклы нервный тик начался – моргает часто и говорит, проглатывая целые слова.

Только у Григория все нормально и сложилось с женитьбой. Приглянулась ему Марфа Савушкина, а за ней уже ухлестывал соседский Кузьма. Сначала-то Григорий просто удивлялся – ну, что за жених этот Кузьма? Кроме вихрастой головы и оттопыренных ушей у него же ничего нет! Отлупцевал его один раз, думал поймет. Не вышло – ничего Кузьма не понял. Отлупцевал его еще разочек – опять ничего не понял! Вот попадаются же люди, которые и со второго раза ничегошеньки не понимают! Пришлось отлупцевать в третий раз. Понял наконец-то. А тут и Марфа поняла кто именно ей нужен. Только и спросила:

- Гриня, а ты быка сможешь кулаком убить? – в ответ Гриня так посмотрел на нее, что без слов поняла – точно убьет быка.

Но и эти молодые тоже отказались устраивать свадьбу. Из города приезжал отец Марфы, Василий, но и ему сказали, что никакой свадьбы не будет. В прежние-то времена Василий Савушкин вместе с Трофимом партизанил, по лесам вместе прятались, а теперь вот забрали его в город, чтобы партийными делами занимался. Так что совсем не чужие люди новую семью организовали.

Остались Трофим с Настасьей одни в доме – Гришка-то быстро справил себе новую избу. Но хорошо, что стариков не забывают – и по хозяйству иногда помогают, и внуков подбрасывают. Времени отдыхать иногда совсем нет. И соседи – да, что соседи, почитай, вся деревня, – без внимания не оставляют. То ребенок у кого заболеет, то к кому какая хворь прицепится, то скотина по неизвестной причине недомогает. А в деревне не то, что врача, простого агронома с фельдшером не сыщешь днем с огнем. Да, и с лекарствами проблемы. А Трофим – вот он, отведет кого надо в хлев, пошепчет в сторону, да в ухо, плюнет, если надо хоть в глаз, и дерьмом намажет в нужном месте. Шутки шутками, а народ выздоравливал, и скотина выздоравливала. Народ поговаривал, что даже и деревьям Трофим помогал, и дождь когда надо вызывал… Но этого точно не было. Народ-то в основном неграмотный, невежественный, вот всякие небылицы про Трофима и рассказывали. Может, от любви, а, может, и от страха – кто ж доподлинно-то знает?

Поскольку времени свободного стало все равно больше, в гости чаще стал заглядывать старый друг, поп местной церквушки, Серафим. Это из-за него Трофим в Сибирь поехал – не хотел расставаться с другом детства. Аккурат в столыпинскую реформу и поехал. Трофима тогда вся местная большевистская ячейка провожать пришла. Наказы дали. Главное, чтобы у Трофима всегда можно было схорониться, если кто из товарищей побежит…

А Серафим – он ведь поп, а не большевик. Но грамотный, и многие вопросы правильно понимает. Можно сказать, сочувствующий. Приходит вечером почаевничать, да в шахматы с Трофимом партию-другую сыграть. Больше-то в деревне не с кем, все другие простого пешца от королевы не отличают.

Вот и в тот вечер пришел Серафим, Настасья уж и чай с мятой поставила, даже по стаканам разлила. Мужики молча расставили фигуры и как бы пропали для окружающих. Смотрят не отрываясь на доску, да чай прихлебывают. И все. Только иногда у них спор начинается, и всегда об одном и том же. Потому спор и не кончается, что два мужика договориться никак не могут.

- Вот ты мне скажи, Иваныч, – Серафим уже было занес руку над доской, намереваясь сделать очередной ход, но передумал, – С кем ты? Ведь ты же умный, начитанный, – он потряс пальцем в воздухе, продолжая смотреть на доску, – Вон… Грамотно в пешки играешь… И все это не с проста… Ей-же-ей, не обидел тебя Господь умом, силой жизненной… Ведь так?

- Не понимаю я… И чего ты от меня хочешь? Может, ты мне пожертвуешь чего? – хмыкнул Трофим, – Или ты про что-то другое?

- Ну-ну… – тут же отозвался поп, – Косить-то под дурачка непонятливого ты умеешь… С детства умеешь… Все помню, Господь памятью и меня, убогого, не обидел, – Серафим широко перекрестился, глядя на образа в углу, – Я ж о другом…

- Ты давай, спрашивай… Не тушуйся…

- Вот отняли землю у помещиков с буржуями, отняли дворцы, отняли деньги, драгоценности… Ненужное сожгли… Книги, к примеру… Но ведь это же даже не воровство – это грабеж… В одночасье вся страна превратилась в толпу грабителей, насильников, убийц… Господи! Не оставь нас, сирых и убогих, рабов своих, верни людям разум и понимание того, что творят… Теперь за этих, за кулаков взялись… А кто кулак, а кто нет – это-то кто решает? Тот, кто не идет в твой колхоз, он что – кулак? А, может, он просто не хочет быть в одном обществе… В этом твоем колхозе… С пропойцами и бездельниками? Ты не думал об этом?

- Ну, ты уж мне тут целую речь закатил с вопросами, да все с подковырками… Кровопийцев жалеешь? Эксплуататоров, которые мешают нам строить новую жизнь? Ох, накличешь ты на себя беду, Серафим… Не сегодня, так завтра, или потом… И вообще, ты будешь ходить или уже уснул за доской? Ты, Серафим Игнатич, чаек-то прихлебывай, прихлебывай, а то ведь совсем уснешь… И еще… Кто это тебе сказал, что колхоз мой? Он такой же мой как и твой! Он – наш!

- Да, я не про колхозы… Не того я боюсь, что придут за мной! Просто есть общечеловеческие законы… И ты их знаешь, как знаешь и то, что ворованное не делает вора счастливым! Да, и не это главное! Главное в другом – как остановить эту вакханалию? Вчера помещики, сегодня кулаки, а завтра кто? Молчишь? Так я тебе скажу – завтра придут к тому, у кого лишняя корова или просто чистые портки! Кто будет решать у кого корова лишняя, а у кого нет, так то нам не ведомо. Просто мужик с ружьем придет и все!

- Не распаляйся ты… Серафимушка, ну, не распаляйся… Неужели ты думаешь, что там, наверху, – Трофим указательным пальцем ткнул в потолок, – Уже не придумали как со всем этим справиться? Ну…. Ну… Придумали ж как раскочегарить всю эту махину – наверняка придумали и как ее остановить! Придумали, ей-же-ей, придумали…

- Дай-то бог… – в ответ тихо проговорил Серафим и горестно вздохнул, – Дай-то бог, чтобы ты не пришел ко мне с наганом… А я дак так тебе скажу… Вот все думаю и думаю… А ведь Гражданская война так и не кончилась… – вместо ответа Трофим поднял на него удивленные глаза, – Да, не кончилась… Уж сколько лет новой власти, а война все идет и идет… Армий давно никаких нет, а враги все множатся и множатся…

- Что-то ты сегодня не в духе, – усмехнулся Трофим, – Совсем не в духе… Какие-то дурные мысли в голову лезут и мешают тебе играть! Мат вашему батюшке, мат!

- Ты, как всегда, прав, Трофимушка… – Серафим махнул рукой и попытался улыбнуться. Но улыбка получилась довольно кислой, унылой. Даже скорее вымученной.

*   *   *

Затемно Трофим стал собираться в город. Настасья тоже поднялась – и мужа надо покормить, и собрать для Нюрки хоть немного яичек, да сала кусок побольше… Тяжело ей там, в городе-то, одной сына поднимать. Сама-то на конфетной фабрике пропадает с раннего утра до позднего вечера, а ребенок, считай, и без присмотра вовсе. Разве ж такое до добра может довести?

- Не забудешь, Нюрку-то просили хлебушка в городе достать?... И сухарики хорошо, и свежего бы хлебушка хоть немного…

- Не забуду… – Трофим все аккуратно сложил в большой холщовый мешок.

За воротами просигналила полуторка. Трофим поцеловал жену в лоб, взвалил мешок на плечи и отправился за ворота.

В дороге почти не разговаривали. Завывание полуторки, колдобины на дороге, да скрип сидений мешали разговору. Да, и до города километров сто, а то и с гаком – тут силы беречь надо, и смотреть на дорогу внимательно, а то неровен час и в кювете окажешься. Только один раз Степан, молодой парень, шофер на полуторке, спросил:

- Трофим Иваныч, что-то ты сегодня хмурый… Не как всегда…

- Угу, – Трофим согласно кивнул головой, – Ты как заправишься, все бочки зальешь бензином, так подъезжай к дому, где Нюрка живет, и жди меня там…

- Дела в городе?

- Дела, – Трофим глубоко вздохнул, – Ежели к вечеру меня не будет, поезжай домой… Не жди меня больше… Запомнил? – вместо ответа Степан как-то испуганно взглянул на председателя.

- Ладно… Понял… Запомнил…

Нюрка жила почти на самом краю города в домике, который раньше служил баней. Хозяйка, добрая старушка, много денег не просила, и была весьма и весьма довольна, когда Нюрка приносила ей свежие карамельки с фабрики. При случае соглашалась посидеть и полдня с маленьким ребенком, но жить под одной крышей с малышом категорически отказывалась. Все оттого, что своих детей у нее никогда не было, а посему не было и навыков жить с маленькими детьми.

Уже рассвело, когда машина остановилась у нюркиного дома.

- Пойдем, почаевничаем… – Трофим взвалил мешок на плечи и бодрым шагом направился к дому. Степана просить дважды тоже не надо было. Он быстро захлопнул двери и тоже пошел в нюркины хоромы.

Не торопясь почаевничали. Трофим отдал Нюрке припасенные подарки, не забыл рассказать все последние деревенские новости. Потом встал из-за стола, заглянул за зановеску, где спал внук, и долго стоял и смотрел на спящего. Нюрка уж было собралась припасенный хлеб загрузить в мешок отца, но Трофим ее остановил:

- Ты не торопись… Мне надо сейчас по делам, а к вечеру ты меня… – он замолчал почти на целую минуту. У Нюрки тревожно заныло сердце, беду почуяло. – Нет-нет, ты меня жди… Мы со Степаном тут вот и встретимся… А если вдруг задержусь… Ну, мало ли в наше время причин может быть… Ты тогда со Степаном и передашь мой мешок… С хлебом…

…Полуторку Степан остановил около двухэтажного кирпичного дома. Трофим вышел, покрутил головой и удовлетворенно хмыкнул.

- Значит, здесь… – и пошел в ближайший подъезд, не забыв махнуть рукой Степану, чтобы ехал по своим делам. Поднялся на второй этаж, нашел нужную дверь и негромко постучал. Дверь моментально открылась и Трофим нос к носу столкнулся с выходящим Василием Савушкиным.

- Ой, Трофим, привет! Уж не ко мне ли? Прости, что не приглашаю в свою комнатуху… Сам знаешь, опаздывать на работу нельзя…

Они шли неторопясь по еще темному городу, и Трофим все объяснял своему другу какая нелегкая его сегодня принесла сюда, в город, и именно к Савушкину. Василий все больше молчал и только изредка качал головой, не столько соглашаясь с Трофимом, сколько удивляясь его словам.

- Я никак не могу взять в толк… Беляков всех побили еще в Гражданскую… А газеты открываешь и диву даешься – число врагов как на дроожжах растет! Может, Гражданская и не кончилась вовсе? Так что ли? Почему вдруг оказалось, что враги окопались прямо под боком? В деревне? Мне говорят, мол, давай, раскулачивай! И… И все такое… А я прихожу в дом и вижу – семеро по лавкам сидят! Их что, кормить не надо? Вот мужик и пластается с утра до ночи… Нет, ты мне скажи, скажи! Кормить совсем не надо? – Василий мотнул головой, должно быть, соглашаясь с Трофимом.

- Понимаешь, мне больно… Я знаю, что и мужик, и его малолетки мне… Всем нам не враги! За что же его так, а? – Трофим на секунду замолчал, а потом продолжил с еще большим жаром, – А я к нему пришел не один, а с двумя… С двумя этими, ну, ты их, может, помнишь… Пьянь деревенская, да голытьба! И с этой пьянью я должен строить новую жизнь? Новую жизнь с пьянью? Да, это же форменное издевательство… Ты ж ведь хорошо знаешь, что я – старый большевик… Но о таком я не только мечтать, да в страшном сне мне такое не могло предвидиться!

Какое-то время они шли молча. То ли Трофим успел выговориться, то ли собирался с мыслями… Прервал молчание Василий:

- Ты продолжай… Чувствую, ты не выговорился еще…

- А-а-а… Да, что тут говорить-то? Душа у меня болит… Вот на днях бумага пришла из города, мол, попов всех надо срочно извести… А ведь Серафим мне друг… Он ведь нам с тобой друг! Как же я его… - Трофим замолчал и развел руками в стороны. От неожиданности Василий остановился и испуганно посмотрел на Трофима:

- И… И что ты решил? – с трудом выдавил он из себя. Вместо ответа Трофим залез в карман, вытащил оттуда свой партийный билет и протянул его Василию.

- Пойми меня правильно… Я не за это боролся, и не за это проливал свою кровь! И Серафим мне не враг! Как и тебе не враг…

- А ты понимаешь… - глаза у Василия стали круглые не то от удивления, не то от возмущения, но точно не от испуга. – Ты понимаешь к чему все это приведет? Нет? Это ведь тебя со всеми детьми первыми отправят туда…. Куда Макар телят не гонял! Ух!

- Вот и пусть… – отозвался Трофим, – Значит, заслужил…

- Дурак ты, Трофимушка, прости господи! – Василий уже и руку поднял, чтобы перекреститься, но вовремя одумался и плюнул с досады, – Мозги от старости усохли? Неужели не видишь, что кругом творится?

- Вижу, не слепой…

- А если так… Должен понимать, что органы начнут копать… И тогда вдруг выяснится, что все в партизанском отряде, которым ты и командовал, все, все до одного враги народа! И никак иначе! Даже не думай возражать, я знаю, что говорю! – Василий набрал полную грудь воздуха, – Не только ты с детьми и женой поедешь из Сибири в Сибирь… И я поеду, и Серафим поедет! Ну, не могу я спасти Серафима, не могу! – Василий стукнул себя кулаком в грудь, – Не важно, какую должность я сейчас занимаю… Не могу я сделать того, чего не могу! Сам знаешь, вон враги – на самом верху окопались… А я ежели вякну, что поперек, так и меня, горемычного, уже завтра никто не вспомнит как звали!

Они долго стояли на одном месте, переминаясь с ноги на ногу. Наконец Василий прервал молчание:

- Ты, Трофим, скажи спасибо, что тебя до сих пор не вызвали куда следует и не осудили за твою дружбу с попом, да колдовство на деревне… Детей, небось, до сих пор лечишь, а? И не оправдывайся, сам знаю… Люди пишут… Знаешь, сколько всего про тебя написано? Роман с продолжением… Хорошо еще, все ко мне поступает… А то бы… Ладно, – после небольшого перерыва продолжил Василий, – Сделаем так… На ближайшем заседании… Даст бог, все обойдется… Мы тебя по состоянию здоровья… И не спорь со мной! – Василий нетерпеливо качнул головой, – Что толку со мной спорить? Обойдется – хорошо. А нет – так вместе и поедем… Вместо тебя поставим твоего сына Кольку… Он уже большой… Себя показал в полной мере… И я буду рекомендовать его…

Уже через неделю Трофима Ивановича отправили на заслуженный отдых, а его сына, Николая Трофимовича, утвердили в должности председателя колхоза. Грамоту от партийной ячейки, в которой выражалась искренняя благодарность Трофиму за многолетнюю плодотворную работу, прямо на заседании вручили Николаю. Еще через неделю попа деревенской церкви Серафима погрузили вместе с женой и детьми на подводу и повезли по дороге в Новониколаевск. Провожать их вышел только один Трофим. Все остальные жители деревни лишь испуганно выглядывали из окошек, прячясь за занавесками, да и то не все. И пока деревня, пока Трофим были видны Серафим все крестил и крестил воздух.

*   *   *

На другой день погода не изменилась ни на йоту. Также с утра пошел мелкий и теплый снежок, потом он растаял, но не весь. На дорогах образовалась настоящая каша из грязи со снегом. Поэтому куда-то далеко идти совсем не хотелось. Впрочем, и шататься по двору без дела, тоже ведь удовольствие еще то. А разговоры с родственниками, так они еще вчера закончились. Да, и что это за разговоры? Одни и те же вопросы – как там, в университете? Не трудно ли? И молодец, что приехал. Не выгонят ли меня из университета из-за того, что я сюда приехал? Ответы мои тоже ведь разнообразием не отличались – не выгонят, трудно, если серьезно учиться, но в университете все хорошо. Нам даже академики лекции читают….

Хорошо еще, что бабушка иногда обо мне вспоминала, особенно когда нужно было пойти и поесть. На небольшой кухне собралось человек двадцать мужиков, которые беспрерывно травили анекдоты. Бабушка бесцеремонно кого-то вытолкала во двор под тем предлогом, что людей кормить надо. Я забрался в угол, бабушка сунула мне в руки тарелку с едой и снова исчезла.

Главным рассказчиком анекдотов, как я быстро сообразил, был новый директор лесхоза. Он им стал сразу после ухода дяди Николая на пенсию.

- Ага! – приветствовал мое появление на кухне директор, – Юнкера пожаловали! Ох, уж эти юнкера….. – после чего последовал анекдот времен Гражданской войны, потом про Василия Ивановича с Петькой и Анкой, не были забыты и анекдоты, приготовленные к столетию со дня рождения Владимира Ильича...

- Ты знаешь, – к уху наклонился младший сын Николая. Когда дядька появился рядом со мной, я даже не заметил. Видимо, бабушка и его привела перекусить. – Я ж летом батю навещал… Так он этого нового директора костерил так, что уши в трубочку заворачивались… Он же в лесном деле ничегошеньки не понимает! Всю жизнь он занимался тем, что пахал и сеял пшеницу… Люди говорят, что он так там запахался, что его от греха подальше в лесную отрасль послали… Так он и тут уже малость начудил. Нашел огромную поляну, распахал ее и засеял пшеницей. Вообще-то на этой поляне надо было высадить молодые деревца из питомника… Потом чудодей купил комбайн на последние деньги и собрал урожай. Самое смешное началось потом – он ездил от элеватора к элеватору и пытался сдать государству зерно, а это зерно никто не принимал! Нет в плане такого зерносдатчика – и все тут! Но чудодей настырным мужиком оказался, дошел аж до первого… Сдал таки. Деревня гудела по-черному с неделю…

- Ох, эти юнкера! – и новая порция анекдотов была подана к столу.

- Ну, да… – подумал я, внимательно осматривая присутствующих, – Еще по стаканчику, и в пляс пойдут… Похороны ведь… Вот только отплясывать будут медленно и печально… И почему у нас свадьбы и похороны так мало отличаются? Также люди плачут, так же от души напиваются, песни поют… И грустные, и веселые. Да, вроде на похоронах меньше пляшут… Но это не факт… – тут же вспомнился старый анекдот про тещу: «хоронили тещу, порвали три баяна»… Надо полагать, что порвали вовсе не оттого, что пели грустные песни…

Выбравшись из своего угла, я отправился во двор глотнуть свежего воздуха. А то уже и легкие сжало, и глаза начали слезиться… Мужики не только анекдоты травили, но и курили, и не какую-нибудь слабенькую, легонькую болгарскую «Шипку», а настоящую, едреную махру. А махра эта не только глаза ест, она буквально въедается в волосы, в одежду… Ко мне потом в университете еще долго принюхивались особо чувствительные однокашники и все спрашивали в каком это дерьме я куртку вымазал? Что ж делать? Не все знают запах махры, да и не всем он нравится…

Во дворе из угла в угол ходил Петр, младший сын Григория. Увидел меня, остановился на секунду, потом махнул рукой и снова стал мерить двор шагами. Его жест рукой мог означать только одно – Григорий не приехал и, видимо, уже и не приедет на похороны брата.

Тут как раз народ повалил из избы, из соседних домов. Пришло время идти на кладбище…

*   *   *

Война началась неожиданно. Вот ведь вроде все знали, ждали буквально со дня на день, а все равно случилось неожиданно. Настасья совсем упала духом. С неделю болела, как забрали в армию Григория. А тут повестка на второго сына… Ходит Настасья по избе, ничего делать не может – все из рук валится. Тихонько, жалобно всхлипывает, да повторяет одно и то же: 

- Увижу ли сыновей своих? Господи, дай ответ, надоумь старую… – а потом вдруг остановилась, увидала на стене газетную вырезку с портретом Сталина, и застонала. – Чтоб ты сдох, таракан усатый! Никакого житья не даешь! И еще детей забираешь!

Николай, до той поры мирно дремавший на лавке, подскочил как ужаленный:

- Мама! Что вы такое говорите! Если услышит кто – так нас всех отправят… Даже не знаю куда! – тут за окном просигналила полуторка. – Ну, вот… Это за мной… Вы тут за моими приглядывайте… Я с Фросей-то и с детьми уже простился… – Николай поцеловал мать, во дворе простился с отцом, а потом уже из кузова полуторки долго махал рукой родителям, стоящим у ворот.

Николая, как грамотного и умеющего руководить людьми, отправили на какие-то курсы, а потом на фронт командиром танка… Трудно в это поверить, но за всю войну Николай не получил ни одного ранения. Ни разу его не контузило, но при этом он пять раз горел в танке и три экипажа сменил полностью. Но об этом он родителям с фронта не писал, ограничиваясь общими фразами: «бьем фрицев нещадно», «скоро мы его в его же логове….». Но для Настасьи даже такие вести от сына были как бальзам на душу. Ведь если пишет – значит, жив.

А вот с Григорием… Сначала от него тоже поступали весточки, а с лета сорок второго как отрезало. Было непонятно – то ли погиб Григорий, то ли пропал безвести, то ли в плену. Настасья вся извелась, не зная что и думать.

- Что ты все мечешься? – пытался успокоить жену Трофим, – Ничего не случится с твоим Гришкой! У него же кулак, что моя голова… Он и с десятком фрицев как нечего делать справится…

Но успокоение не приходило, как не приходили и письма от Григория. Настасья все порывалась сходить в церковь, но в самой деревне церковь давно закрыли, а отца Серафима сослали. А ехать в город – не ближний свет…

*   *   *

Григорий шел по полю, подняв вверх только левую руку. За правую цепко держалась фельдшерица Танечка. И не просто держалась, а всеми силами старалась прижаться к Григорию, спрятаться за него. А как же тут спрячешься, если стреляют отовсюду? Сзади стреляют свои, спереди – немцы.

- Почему же нам стреляют в спину? – недоумевал Григорий, – Им что, приказа не было сдаваться? Себе смерти ищут и нас всех хотят поубивать?

- Я не хочу умирать, Гриша… – Танечка запнулась за кочку, но удержалась на ногах, – Не хочу, Гриша… Может, лучше лечь на траву и притвориться мертвой, а?

- Не-а…. – сквозь грохот разрывов прокричал Григорий, – Найдут… И все равно убьют… Не те, так другие…

Таня вдруг как-то странно запнулась за кочку и даже не попыталась сильнее ухватиться за руку Григория. Тот резко обернулся, попытался ее подхватить, но не смог. Она упала на правый бок, и изо рта у нее потекла тонкая струйка крови. Таня пыталась что-то сказать Григорию, но разобрать было уже невозможно. Григорий схватил ее на руки как маленького ребенка и еще быстрее пошел вперед.

- Потерпи, родная, потерпи…. – все повторял он, не зная, что же еще можно сказать, – Помогут, там помогут… Потерпи…

Через сотню шагов поляна кончилась и Григорий увидал немцев, сновавших у своих пушек.

- Шнель! Шнель! – немецкий офицер издали махнул рукой Григорию.

- Помогите… – прохрипел Григорий. Он встал на колени и осторожно положил Таню на траву. Из небольшого укрытия выскочила женщина, в которой Григорий узнал фельдшерицу из соседнего батальона. Она присела около Тани, но быстро поднялась и отрицательно замотала головой.

- Жаль Танечку… А ведь это не мы стреляли по вам… Ее убили выстрелом в спину… – Григорий поднял голову и не без удивления увидел своего командира роты. Но только сейчас он был в новой, немецкой форме. Тот, увидев изумление Григория, криво усмехнулся и развел руками.

- Жизнь полна чудес… Жаль только, что она бывает столь безумно коротка… А ты, Григорий, молодец! Ты сделал все, что мог… Но не мог ты спасти ее от пули…

- Товарищ капитан…. – начал было Григорий, но осекся. – Какой же он товарищ, если он враг? – пронеслось в голове.

- Теперь я герр гауптман… Ты, Григорий, хороший солдат. Сильный, умный, верный… А мне сейчас очень нужен помошник, деньщик… Я бы тебя взял. Подумай…

- Герр гауптман… – Григорий посмотрел на своего бывшего начальника и тихо попросил, – Можно я Таню похороню? Мне бы лопату…

- Ее похоронят и без тебя… А ты иди пока к остальным, поешь… Небось, дня три уже хлеба не нюхал? – капитан кому-то кивнул головой.

Григорий и не заметил, как сзади появился немец с винтовкой. Он медленно поднялся, сцепил сзади руки, но продолжал стоять и смотреть на безжизненное тело.

- Форвэртс! – солдат легко ткнул в спину винтовкой. Григорий медленно двинулся вперед.

- А ты подумай над моими словами, Григорий! Над моим предложением… А иначе – концлагерь, скудный паек и тяжелая, беспросветная работа… Подумай!

… Рано утром пленных погнали по дороге подальше от фронта. Шли долго, с короткими остановками на отдых. Некоторые не выдерживали и падали прямо на дорогу. Не говоря ни слова конвоиры упавших пристреливали, даже не давая подняться.

- Что же я наделал? – ни о чем другом Григорий уже не мог думать, – Почему я пошел со всеми сдаваться в плен? Все пошли и я пошел? Уж лучше бы застрелился… Или ушел к тем, кто стрелял нам в спину… Я ж теперь враг народа…

Мысль о том, чтобы как можно быстрее сбежать из плена, все больше овладевала сознанием Григория. Он начал внимательно присматриваться к другим пленным, стараясь понять думают ли они о побеге тоже, но и пытаясь оценить способны ли они на это… Но сбежать не удалось. Через несколько дней их привели на какую-то станцию, погрузили в вагоны и повезли.

Через два дня состав остановился на какой-то маленькой станции. Кругом лес, охранники с овчарками, мелкая речушка вдалеке.

- Интересно, куда это нас привезли? – Григорий, скорее, спрашивал сам себя. Ведь и так понятно, что никто не знает.

- В лес привезли… – ответил молодой парнишка лет двадцати. – Покормили бы хоть… Хоть немного… А то кишки уже к позвоночнику прилипли…

- Ты, случаем, не математик? – поинтересовался Григорий.

- А что, заметно?

- Больно точные ответы даешь…

- Это правда… Собирался стать школьным учителем математики. Да вот, война… Меня Сергеем зовут…

- Григорий, мужик из деревни… – представился Григорий и кисло улыбнулся, – Никогда не хотел быть учителем в школе… Легче землю пахать…

Вдоль строя заключенных шел офицер в сопровождении нескольких автоматчиков. Перед каждым заключенным он останавливался на мгновение, и если кого тыкал в грудь плеткой, того автоматчики выводили из строя и ставили поодаль. Настала очередь Григория. Офицер остановился, причмокнул от удовлетворения языком и несколько раз стукнул плеткой в грудь Григорию.

- Хороший и сильный работник! Такие нам очень и очень нужны…

- Что ж такое? – подумал Григорий, – Еще один немецкий офицер… И опять говорит по-русски без всякого акцента….

Григория отвели в сторону к небольшой группе отобранных пленных. К немалому удивлению Григория несостоявшегося учителя математики тоже отобрали для неизвестных пока работ. Еще через полчаса осмотр заключенных окончился. Оставшихся снова загнали в вагоны, и поезд ушел. Отобранных пленных построили в колонну и погнали в глубь леса.

- Гриш, нас расстреляют? – Математик снова оказался рядом с Григорием.

- А что, математикам думать не надо? – вопросом на вопрос ответил Григорий, – Скажи на милость, Сергунька, зачем тратить уйму времени, чтобы отобрать небольшую группу заключенных? Потом гнать их, то есть нас, в лес? Проще было положить всех нас там, рядом с рельсами… И все. Так что, если расстреляют, то не сейчас… Думай, учитель, думай! В жизни пригодится…

Через час, после быстрого перехода всю группу загнали в длинный барак, внутри которого были устроены нары. Говоривший по-русски офицер назвал сарай уютным «Метрополем», посоветовал устраиваться поудобнее и чувствовать себя как дома. Входные ворота со скрипом закрылись.

- Все верно, – пробормотал Григорий, – Это и будет нашим домом… Может даже    и до самого расстрела…

… Утром, сразу после кормежки, всех из барака погнали на работу в огромный тоннель, который уходил куда-то вглубь небольшой горы. Перед самым входом на небольшом возвышении стоял стол, заваленный картами, планами, бумагами… За столом восседал моложавый мужчина, который тыкал пальцем в лежащий перед ним план и что-то объяснял стоящему рядом офицеру. Тот быстро формировал из вновь прибывших пленных небольшие отряды и отправлял их на работу в тоннель. Григорий попал в группу, которая должна была пробить небольшую боковую штольню. Выдали инструмент – Григорию досталась огромная и тяжелая кирка. Главный в группе по кличке Китайчик, из бывших советских уголовников, презрительно хмыкнул:

- Не вздумай украсть! Узнают, найдут, повесят… Примеров немного, но есть… Небось видел, не далеко от барака висят двое… Вот… Здесь тебе не дом отдыха… Таких как ты, Гриша, у нас в Одессе… – Григорий медленно повернул голову и удивленно посмотрел на говорившего.

- Продолжай… Готов выслушать…

- Так я и говорю… У нас в Одессе таких как ты, Гриша… Старались не трогать…

- Это правильно. – Григорий переложил кирку в другую руку.

- И бежать не вздумай… – после непродолжительного молчания продолжил Китайчик, – Поймают и повесят…

- Что ж получается? Как ни крутись, а все равно повесят? Не укради, не убеги… А другие варианты есть?

- Есть. – главный скривил рот, – Так таки есть… Займешься членовредительством, ну, там под завал попадешь… Или голову об камень разобьешь… То застрелят. А если будешь работать честно и не отлынивать, то сам сдохнешь от непосильной работы. Вот и все разнообразие… Тут долго не задерживаются… Ну, не дом отдыха…

… Только через несколько недель группе, в которой работал Григорий, удалось пробить боковое ответвление тоннеля на нужную глубину. За это время Григорий успел подружиться со всеми членами группы, даже главный, Китайчик, уже не вызывал у него отвращения, как в первые дни знакомства.

Когда уже почти закончили работу, Григорий заметил, что камень впереди нетрудно убрать, и за ним открывается узкий лаз, по которому можно пролезть наружу. В тот же день он сумел переговорить со всеми членами группы, но согласились бежать только четверо. Остальные согласились лишь прикрывать уход товарищей и имитировать работу всей группы. На том и порешили.

Утром, едва приступив к работе, Григорий с трудом вытащил камень и первым полез в образовавшийся проход. За ним быстро последовали остальные. Когда Григорий вылез он первым делом внимательно осмотрелся, но ни колючей проволоки, ни охранников с собаками ни где не было видно. Когда вылезли остальные, беглецы завалили выход камнями, чтобы не сразу заметили побег.

- Хорошо, что дождик накрапывает с самого утра… Жаль, что осенний и холодный, а так ничего… Собачкам не удастся след взять… – беглецы двинулись вдоль болота подальше от лагеря. Во время очередной остановки, чтобы перевести дух, Григорий постарался уговорить товарищей изменить маршрут движения:

- Ребята… Мое предложение такое. Мы должны пересечь болото вот хоть здесь…

Но все почему-то дружно отказались от этой затеи. Кто сильно устал, кто плохо плавает с детства…

- Ладно, коли так… – заключил Григорий, – Тогда попробуем обогнуть это болото…

*   *   *

Только к обеду заметили, что группа заключенных сбежала. Китайчик сразу же побежал докладывать начальству:

- Герр инженер! – Китайчик с трудом перевел дух, – Побег! Пять человек вдарились в бега!

Инженер, сидевший под навесом за столом, как всегда заваленном разными бумагами, взглянул на стоящего рядом офицера и показал жестом, чтобы тот посмотрел на лежащую перед ними карту:

- Можешь идти… – инженер махнул рукой, отпуская Китайчика. Тот поспешно убежал. – Я думаю, что сегодня мы не пойдем ловить беглецов… Наверх, на гряду, они не полезут, там и спрятаться негде… Значит пойдут вдоль берега болота… – офицер согласно кивнул головой, – А это – тупик… В само болото они не полезут. И холодно, и… Вообще это болото непроходимое… Когда они поймут, что в ловушке, то сами и сдадутся… Так что мы будем их ждать вот здесь… Но если они вдруг не объявятся, я думаю… Мы их найдем вот здесь. – инженер ткнул пальцем в карту в двух местах, после чего развел руки в стороны, показывая тем самым, что деваться беглецам некуда. Офицер снова кивнул головой, соглашаясь с говорившим. Потом подозвал к себе фельдфебеля, объяснил тому задачу, и уже через несколько минут группа автоматчиков с собаками отправилась в указанное место.

*   *   *

Рано утром Григорий всех растолкал. С трудом все поднялись и пошли вдоль берега болота. Сил бежать, как вчера, уже не было. Поскольку ни лая собак, ни отдаленного топота сапог, ничего, что напоминало бы о погоне, не было слышно, то все успокоились и даже решили, что погони не будет. У всех на уме было только одно – где бы и чем бы перекусить…

А тут, как на грех, на берегу болота лежала дохлая лошадь.

- Не вздумайте есть это! – Григорий поднял руку, как бы преграждая путь своим товарищам. Но те даже не стали его слушать – с каким-то радостным рычанием они кинулись к туше лошади и начали ее рвать на части.

- Григорий! Ты давай тоже! Мясо-то свежее, ей-же-ей! Лошадь, ну, вчера… Или позавчера упала! Сдохнешь же Григорий с голоду! Давай, поешь!

Григорий в ответ только отрицательно мотал головой и с какой-то глубокой тоской смотрел на спутников, словно прощался с ними. Он сел на землю, прижавшись спиной к толстому дереву, и неотрывно смотрел на болото. Наконец все насытились и радостные, улыбающиеся разлеглись на земле рядом с тушей лошади.

- Зря ты, Григорий, так! Вот сейчас полежим, отдохнем чуток – и в путь-дорогу! Бежать надо, бежать!

- Угу, – хмуро отозвался Григорий, но даже не повернулся в их сторону.

Уже через несколько минут все четверо стали кататься по земле от резких болей в желудках, началась рвота. Некоторые пытались что-то сказать Григорию, даже протягивали к нему руки, но тот сидел безучастный ко всему происходящему и старался не смотреть в их сторону. Даже когда издалека послышался лай собак, Григорий не сделал попытки встать и уйти, а продолжал все также молча сидеть на одном месте.

Подошли солдаты и какое-то время молча смотрели на корчащихся от боли, умирающих беглецов. Фельдфебель достал пистолет, поочередно застрелил всех лежащих на земле, и только потом повернулся к Григорию.

- Встать! Пошел! – коротко бросил фельфебель, убирая пистолет в кобуру.

… Остаток дня Григорий просидел в отдельно стоящем сарае с земляным полом, куда всегда сажали провинившихся заключенных. А вечером, когда кончился рабочий день, Григория при всех выпороли. Китайчик так старался, что сильно взмок и устал. Когда в очередной раз он вытирал пот со лба, инженер остановил экзекуцию:

- Все, достаточно!

- Повезло парню… – донеслось из толпы заключенных, – Может, и выкарабкается еще… Вроде, крепкий мужичок… Могли бы и повесить…

Несколько заключенных отнесли Григория в общий барак и положили на нары. Ночью Григорий пришел в себя и настороженно огляделся.

- Ну, вот и замечательно… Что пришел в себя. Мог бы и не прийти. Сволочь Китайчик всю спину исполосовал… Аж до кости… Убить собаку мало…

- Это ты, учитель? – Григорий даже не узнал свой голос, такой тихий и слабый.

- Тихо, Гриш, тихо! – тут же отозвался Сергей, – Ты бы помолчал… Силы беречь надо…

… Уже через неделю Григория погнали на работы. Каждое движение отдавалось такой болью, что Григорий начинал стонать, стискивал зубы и удрученно качал головой. У самого входа в тоннель его остановил Китайчик:

- Что, Гриша, больно? Но что сделаешь, дали недельку отлежаться, и хорошо! Дом отдыха кончился… А вот следующий раз я запорю тебя до смерти и никто меня не остановит…

- Если доживешь… – не поворачивая головы, отозвался Григорий.

- Шо? Ты шо-то вякнул? – у Китайчика от злобы затряслись руки.

- Шнель! – скомандовал стоящий неподалеку офицер.

- Я тебе потом расскажу… – сквозь зубы процедил Григорий, – Как у нас в деревне поступают с такими, как ты…

Григория отправили прорубать тоннель, уходящий вертикально вниз. Через пару месяцев, когда раны на спине почти полностью затянулись, мысли о побеге снова стали приходить в голову Григорию. Шахта, уходящая вертикально вниз, такой возможности не давала. Надо было искать какой-то другой вариант. Но какой? А тут еще Китайчик со своими постоянными придирками…

Наступили жестокие холода, но никакого решения Григорий не мог найти. А тут еще немцы стали вдруг очень активно расстреливать заключенных.

- Не иначе, как работа подходит к концу… – рассудил Григорий, – Еще немного, и всех положат… Надо на что-то решаться…

- Шо, Гриша, деревню вспоминаешь? Ты, помнится, шо-то обещал не то показать, не то рассказать о своей деревне… Смотри, не успеешь… – Китайчик каждый раз в конце дня начинал подначивать Григория. – Расстрелять бы тебя, такого красивого…

- Если обещал, то обязательно расскажу… И даже покажу… – неожиданно Григорий нанес страшный удар киркой в голову Китайчика, сломав ему не только челюсть и скулу. При падении на камни Китайчик пробил себе голову в нескольких местах.

Григория тут же схватили и бросили в тот же самый сарай с земляным полом, в котором он уже был после неудачного побега.

- Вот теперь меня точно повесят… Вот только метель на улице прекратиться, так сразу и повесят… А то ведь всем плохо видно будет… Уйду отсюда, вот ведь точно уйду, но не так как хотелось бы… – Григорий разлегся на жалкой куче соломы, – Вот туда и уйду… – он указательным пальцем показал на потолок, а потом и глазами повел в ту же сторону. Внимание его привлекло заколоченное окно под самой крышей.

- Было бы, оно конечно… Интересно попытаться добраться до этого окошка…

Он сделал попытку залезть наверх по углу сарая. Но из этой затеи ничего не вышло. Не было никакой возможности за что-либо зацепиться. Григорий вернулся на прежнее место и стал внимательно осматривать все углы сарая, пытаясь найти хоть что-нибудь, что могло бы ему помочь залезть наверх. Тут он почувствовал, что что-то мешает ему удобно сидеть. Он разрыл солому и нашел торчащую из земли кость.

- О! – через несколько минут в его руках оказалась длинная кость. Григорий подбросил ее на руке и радостно хмыкнул, – Ну, такой косточкой можно будет убить еще одного фашистика… Все веселей лететь наверх…

Потом Григорий долго сидел и смотрел то на заколоченное окно, то на кость, и все не мог на что-то решиться.

- Высоковато… – недовольно пробурчал Григорий, – Да, и косточку жалко… Так ей славно можно прибить еще одного гада… – наконец он решился, встал, положил кость на землю и что есть силы ударил по ней ногой. Кость тут же сломалась на две почти равные дольки. Края у этих долек получились весьма острые, что весьма порадовало Григория.

- Почти как ножики… - поскольку уже наступила глубокая ночь, Григорий решил попытать счастья еще раз. Да, и стоит ли, право, ждать, когда за тобой придут и поведут на виселицу?

Григорий подошел к стене и на высоте вытянутой вверх руки вогнал один из обломков кости между бревен. Попробовал – держится крепко. Он подтянулся на правой руке, а левой вогнал другой осколок кости между бревнами, но гораздо выше… Минут через десять Григорий сумел-таки добраться до заколоченного окошка и сквозь щели стал осматривать местность.

Метель разыгралась не на шутку. Из-за кружащихся хлопьев снега ничего не было видно за пару-тройку метров. 

- Это хорошо, – тихонько проговорил Григорий, – Это нашему козырю в масть… – он толкнул нижнюю доску и она легко поддалась нажиму. Он осторожно высунул голову – забор из колючей проволоки проходил слева, а прямо под окном был большой сугроб снега. А справа, буквально в нескольких шагах начинался лес.

- Вот везет же дуракам, – подумал Григорий, и, оторвав доску повыше, свалился вниз в сугроб, не забыв при этом прихватить с собой спасительные косточки. Никакой охраны нигде не было видно. Да, и какой нормальный, находящийся в здравом уме человек рискнет в такую погоду бежать? Только тот, кому терять больше нечего.

Григорий быстро выбрался из сугроба и по-пластунски пополз подальше от лагеря. На краю болота он на мгновение остановился

- Нет… Нам в тупик больше не надо… – и пополз по застывшему болоту. Григорий не помнил сколько по времени он так полз, стараясь огибать казавшиеся опасными места. Наконец болото кончилось. Григорий встал на ноги, огляделся и решительным шагом направился в гущу леса. Куда надо было идти он, конечно, не знал. Да и хотел только одного – уйти как можно дальше, пока не рассвело.

- Стой! Руки вверх! – Григорий от неожиданности охнул, но остановился и поднял руки повыше. Из-за ближайших деревьев вышли трое вооруженных мужиков и стали хмуро и недоверчиво осматривать Григория.

– Ты кто такой? Как сюда попал? – мужик в белом полушубке и белой шапке, старший в команде, кивнул головой бойцу и тот быстро подошел и обыскал Григория.

- Вот… В карманах было… – боец протянул командиру две кости.

- Я благодаря этим косточкам сегодня удрал… – начал было Григорий.

- Без тебя мы бы никак не догадались, что это кости… – ехидно заметил командир, – А удрал ты откуда? – в ответ Григорий махнул рукой в сторону болота.

- Там… Ну, с той стороны… Лагерь. Меня должны были сегодня утром повесить… Вот я и удрал… Спасибо косточкам, которые вы у меня забрали…

- Все, пойдешь с нами… На базе разберемся…

… Шли несколько дней. Наконец прибыли на базу отряда, где Григория, как ценного языка, допросили с пристрастием. Потом какое-то время пришлось ждать самолет с большой земли, в который Григория и посадили. Через несколько часов полета Григория уже допрашивали в особом отделе армии. Допрашивали двое. Один, в чине капитана, сидел за столом напротив и был хорошо виден Григорию. Другой сидел поодаль, в тени, и молчал. Вопросы задавал только капитан.

- Мы проверили. Ваши показания совпадают с данными нашей разведки… Но кое-что остается не ясным. Куда отвозили камень из тоннеля?

- Не знаю… – Григогрий удивленно посмотрел на капитана, – Я ж только в тоннеле работал… Куда-то за территорию лагеря увозили…

- Кто такой Китайчик, о котором вы говорили на предыдущих допросах? Это уголовник из Одессы или кто-то другой? Как именно вы его убили?

- Как это как? – Григорий пожал плечами, – Достал он меня… Вот я его киркой по башке и огрел… А вот помер он после этого или выжил, так то не знаю и врать не хочу. Шибко он перед немцами выслуживался.

- Ладно, хватит его допрашивать… Он – не шпион. – военный в темном углу поднялся. Тут же и капитан резво поднялся со свего стула и одернул гинастерку. – Мы вообще с ним из одной деревни… – военный подошел к столу и Григорий не без удивления узнал своего тестя, Василия Савушкина. Они обнялись, – Ты только лишнего ничего не говори… – шепнул Василий и легонько оттолкнул от себя Григория. – Пойдем, я тебя провожу… Тут первую роту потрепали на днях маненько, пополнение им нужно… Вот ты и будешь этим самым пополнением, а то пока еще пришлют людей… А Марфе моей я сегодня же отпишу, что встретил тебя… Извелась она, писем-то от тебя нет и нет.

Полковник Савушкин отвел Григория в первую роту, и не забыл попросить командира роты несколько дней не посылать далко от землянки… Если, конечно, не будет особой необходимости. Надо дать человеку выспаться, придти в себя, хоть чуть-чуть подкормиться, а то смотреть страшно…

А еще через неделю Григорий пошел с группой бойцов в разведку и подорвался на мине… Погибнуть Григорию не дали… Но вот пол-ноги как не бывало. Потом санитарный поезд, госпиталь на Урале, где ему местный умелец сделал удобную деревянную ногу. Снова поезд… И вот уже Григорий неторопясь вышагивает по пыльной деревенской дороге к себе домой.

… Настасья, увидев сына, только и смогла произнести «Вернулся… Живой…» и потеряла сознание. Не выдержало сердце матери свалившегося словно с неба счастья. С той самой минуты крепко занедужила Настасья, да так и не оправилась – сгорела за месяц.

Николай демобилизовался через несколько лет после войны. Раньше, говорит, не мог вернуться. Партия приказала стоять на страже нашего социалистического государства, вот и стоял, и честно выполнял свой долг.

*   *   *

Трофим брел по заснеженному городу и все время крутил головой. Заблудился. Глаза-то стали совсем ни к черту. И людей-то, редких прохожих, не понятно как спрашивать – ну, не спрашивать же в самом деле где Нюрка с сыном живет… Город-то большой, людей много. Даже если Нюрка где рядом живет, все равно ведь прохожие могут этого не знать….

Сквозь пелену падающего снега Трофим разглядел какой-то дом темно-зеленого цвета. Вокруг дома – забор, и тоже зеленого цвета. Покачал отрицательно головой – у нюркиного дома цвет-то был желтоватый. Точнее, грязновато-желтый. Вдруг рядом с забором зашевелилась куча тряпья – так показалось Трофиму, – и хриплый голос позвал:

- Трофимушка… Ты ли это?

Трофим от неожиданности даже вздрогнул. Город, конечно, большой, но даже здесь есть люди, которые его знают, а не то, что Нюрку! Да, и голос показался Трофиму знакомым.

- Ты что, Трофимушка, не узнаешь меня? Да, ты подойди поближе… Садись рядом… Вот же деревяшка, сидеть можно… Не узнаешь…

- Да, я, – Трофим уселся рядом, – Голос-то слышу хорошо, а вот глаза… Почти ничего не вижу… А голос… Как из далекого-далекого детства…

- Признал-таки… Да, это я, Серафим…

- А у нас в деревне еще тогда, до войны, все говорили, что ты сгиб где-то там, на севере со всей семьей… Мы с Настасьей тебя каждый год поминаем…

- А я вот… Живой, как видишь… Нищенствую… Здесь вот живу, здесь и побираюсь… А жена моя, и все дети там, на севере и остались, это правда… Царствие им небесное, – Серафим перекрестился. Трофим тоже перекрестился, но так, чтобы никто из проходящих мимо этого не заметил.

- Пойдем в сторонку… Тут у меня есть укромное место… – только сейчас Трофим увидел, что у Серафима нет ног. Тот сидел на небольшой доске, с приделанными к ней подшипниками, отталкивался небольшими палками от дороги и так катился вперед, – Да, ноги я тоже оставил на севере… Отморозил. Хорошо еще, жив остался… А сейчас меня даже милиционеры не трогают… Да, я и сам далеко от церковного двора не отхожу. С такой техникой далеко не уедешь… Побираюсь или рядом с крылечком, или вот как сегодня, на дороге, у ограды…

Они зашли в какой-то небольшой сарайчик. У самой стены стояла маленькая печка-буржуйка, еще теплая, с горячими углями.

- Вот тут я и живу… Разкочегаришь печечку-красавицу по-хорошему, считай, до утра доживешь, не замерзнешь… Милиционеры-то мне что говорят? Говорят, что на Соловках очень нужны безногие попы… Работы, говорят, там для них, для безногих попов, очень даже много…

- Ты знаешь, – Трофим снял с плеча холщовую сумку и стал ее развязывать, – Сегодня как чуял… Вот ты не поверишь… У меня с собой бутылка самогонки, стакан и кусок сала… Никогда это с собой не брал, а сегодня как кто надоумил… Как будто торкнул кто в спину. Возьми, говорит, да возьми…

Серафим разулыбался, глаза заблестели, и даже руки стали двигаться быстрее. Как только Трофим нарезал сало тонкими ломтиками, Серафим двумя пальцами, осторожно взял один кусочек и стал его нюхать. А потом заплакал тихо, беззвучно.

- Ты не обращай на меня внимания… Это я так, расчувствовался… Вспомнил… Вспомнил свой домик в деревне, у самой кромки соснового леса… А как пахло в жаркий летний день и в лесу, и в домике… М-м-м… Там, небось, сейчас живут другие, да?

- Нет, не живут… – Серафим удивленно посмотрел на Трофима, – Когда тебя забрали со всей семьей, то всю скотину на колхозный двор свели, а избу отдали этому… Как же его звали-то? Который по деревне все с наганом ходил… Свою избу он до того спалил… По пьяному делу… Вот и вселился в твою. И ее спалил, но уже вместе с собой… Как же его звали-то? Умный такой, с наганом…

- А Гришка-то мой с фронта вернулся… На одной ноге, но вернулся… Сейчас в колхозе заправляет, пока Кольки-то нет… Настасья моя дождалась Гришку. А вот Кольку не довелось дождаться… Сердце свое надорвала, за месяц сгорела…

- Царствие ей небесное… – перекрестился Серафим. – Хорошая у тебя была баба… Верная… Хозяйственная… Как и моя…

- А про Ваську-то знаешь? Нет? В особом отделе служил… Полковник… Ушел, говорят, на какое-то задание и сгиб. Не вернулся назад. Записали безвести пропавшим. – Серафим молча слушал, изредка кивал головой и изредка бормотал себе под нос что-то вроде «на все воля божья» или что-то очень похожее.

… Когда начало смеркаться Серафим не только объяснил куда надо идти, но и проводил Трофима до ближайшего перекрестка. Перед расставанием Трофим опустился на колени, обнял своего друга и сказал только одно слово «Прости!». Потом встал и, уже не оглядываясь, ушел. А Серафим все продолжал сидеть и смотреть в след Трофиму, и только еле слышно повторял:

- Господь каждому посылает свои испытания… И свои мучения… - и все продолжал и продолжал крестить воздух.

Больше они не виделись. Через месяц Серафим умер. Замерз прямо рядом с церковной оградой. В лютый мороз уснул и замерз. Редкие прохожие продолжали бросать всякую мелочь в шапку, видя его седую склоненную голову.

А через несколько месяцев помер и Трофим. Это было уже следующей зимой. Так и не дождался возвращения из армии старшего сына Николая. Знал, чувствовал, что живой он, и что вернется скоро – но не судьба была дождаться его.

Тот год выдался какой-то неудачный. Летом дожди замучали – и урожай не вырастить, не собрать, и сена не накосить. А потом морозы ранние да лютые. К весне деревенское стадо чуть ли не вдвое уменьшилось. Когда хоронили Трофима, то в деревне повсюду слышалось протяжное унылое мычание. Знающие люди так и говорили: когда умирает в деревне колдун, жди неприятностей.

*   *   *

Деревенское кладбище, до когторого все шли пешком, находилось на склоне холма. Могилу подготовили на самом верху, но заехать на самый верх на своем грузовике Петр даже и не пытался. Гроб с кузова сняли и понесли на руках на верх, где и поставили на приготовленные заранее табуретки. Речь произнес только новый директор. Он успел рассказать и про установление Советской власти в районе, и про боевой путь и боевые награды, и про мудрое управление лесхозом…

- Молодец… – Петр оказался рядом, – Все правильно указал, как в трудовой книжке написано… И в автобиографии… – Петр то и дело оглядывался назад и все еще надеялся, что появится Григорий, чтобы проститься с братом. Но тот так и не появился…

… Вечером того же дня, уже сидя в автобусе, я все еще пытался разглядеть не подъехал ли «Запорожец» дяди Григория к паромной переправе. Но нет, ничего такого я не увидел, отчего на душе было прескверно. Впрочем, я прекрасно понимал, что и без меня разберутся. Чай, не маленькие дети… Вскоре за окном потянулись темные ломаные линии сосновых лесов, и уже совсем другие проблемы не давали покоя…

*   *   *

Старенький «Запорожец» натужно гудел, как-то странно вилял на мокром снегу то влево, то вправо, но никак не хотел подниматься вверх. Наконец водитель понял, что ничего путнего с машиной не будет, выключил мотор и медленно, не торопясь вылез из тесной кабины. Какое-то время он стоял молча рядом с открытой дверцей и, прищурив глаза, смотрел вверх. То ли прикидывал сколько ему идти, то ли высматривал объездную дорогу. Но поскольку к деревенскому кладбищу никто и никогда не думал прокладывать объездную дорогу, он коротко вздохнул, качнул головой, повернулся и полез в машину. Взял на заднем сиденье старенькую котомку, захлопнул дверцу машины и, припадая на правую ногу, стал медленно подниматься по дороге вверх.

Свежая могила была хорошо видна даже издалека и, как справедливо решил Григорий, она-то ему и нужна. Подойдя к могиле, Григорий остановился и долго молча смотрел на фотографию брата, обложенную со всех сторон венками и искусственными цветами. Когда стоять уже не было сил, он сел на оставленную широкую доску и стал не торопясь доставать из котомки приготовленные для такого случая припасы. Налил полстакана водки, но выпить все и сразу так и не смог. Слезы сами полились из глаз.

- Ты уж прости меня… – Григорий обиженно шмыгал носом и все повторял, – Ты уж прости, брат… Кто ж знал-то, что помириться не успеем? – Григорий снова поднес стакан к губам, но зубы предательски щелкали по краю стакана, не давая возможности пить. Он поставил стакан на доску рядом и, стараясь унять дрожь в голосе, продолжал свою давно заготовленную речь:

- Но зачем ты тогда назвал меня власовцем? Ведь ты же точно знал, что никаким власовцем я не был… Разве государство выделило бы мне машину, если бы я был предателем? Да, никогда… Но ты прости меня, что я тогда не сдержался… – Григорий наконец смог допить свою водку, занюхал рукавом и замолчал на несколько минут, – Но сдается мне, что скоро… Даже очень скоро я смогу еще раз попросить у тебя прощения… Уже там… – он наполнил стакан водкой и аккуратно поставил его на могилу брата, – А это пусть будет примирительной… 

47
Рейтинг
+ Нравится
140
Просмотры
 Вам нравится эта работа!
?
Отменить
Sun_of_Teor, Читатель 09 Ноя 2019, 16:47
Рассказ интересный, но, безусловно, над некоторыми оборотами речи надо немножко поработать. А так - нравится
Пользователь #4, Пользователь 31 Окт 2019, 11:55
Судьбы людские... Рассказ понравился.
?
Пользователь 29 Окт 2019, 07:59
Творческого вдохновения! Новых рассказов!
?
Пользователь 28 Окт 2019, 19:12
Прекрасный рассказ!!!)))
?
Анастаси, Пользователь 27 Окт 2019, 23:26
Нравится
?
Пользователь 26 Окт 2019, 04:58
Какой прекрасный, жизненный, живой рассказ.
?
Пользователь 25 Окт 2019, 12:39
Добротный стиль, хорошая сюжетная линия. Понравился рассказ очень. Какое-то внутреннее умиротворение от прочтения...
?
Пользователь 22 Окт 2019, 15:28
Добрый день! Мне очень понравился Ваш рассказ.
Загрузить комментарии